Виталий Сертаков 
Симулятор. Задача: выжить

Симулятор – 1

://www.fenzin.org
«Симулятор. Задача: выжить»: АСТ; Астрель-СПб; М.; СПб.; 2006
ISBN 5-17-036127-0
Аннотация

Странные и страшные вещи творятся в некогда тихом элитном поселке для новых русских. Вода превращается в камень, за ночь вырастают горы, а там, где шумели сосны, теперь безжизненная пустыня.
Всюду подстерегает смерть. Самые безобидные, привычные вещи становятся убийцами...
Что это — разгул нечистой силы, вторжение пришельцев или испытания секретного оружия? Героям романа предстоит разгадать эту загадку и найти путь к спасению. А для начала — просто выжить!

Виталий Сертаков
Симулятор. Задача: выжить

1

МАЛЬЧИК С ПИЛОЙ ЦИРКУЛЯРНОЙ ИГРАЛ,
ДОБРЫЙ ПРОХОЖИЙ КНОПКУ НАЖАЛ...

Все началось с отрезанных рук.
Девчонка пишет и пишет, хотя все равно мы скоро подохнем, и ее рваные записульки просто некому будет читать. Но приклеилась, как банный лист, и я сказал: шут с вами! Коли так приспичило, я расскажу, как все началось.
Нет, не с рук... Сначала были утки и совы.
Птицы мне ни фига не понравились.
— Утки вместе с совами не летают... — озадаченно проскрипел Гоблин. — Куда это они сорвались?
Мы высунулись наружу. Хлопая крыльями, орава пернатых сосредоточенно перла в одном направлении, на юго-запад, их словно догоняли вихри грозового фронта. Медная тарелка солнца барахталась на самом краю серой перины. С железной крыши гаража испарялись последние росинки ночного дождя. Простыни на балконах ближайшей «хрущевки» свисали Уныло, как флаги капитулянтов. Ветер где-то заблудился еще накануне.
— От дождя разлетаются? — сочинил остроту сержант.
Затем здание райотдела тряхнуло, и дважды мигнул свет.
— Второй раз за сегодня! — подтвердил лейтенант Карпыч. — Только раньше птиц не было! Ты глянь, маму вашу, что творится!
Я вглядывался в тусклую синеву. Ни одна из крылатых не присела передохнуть на ветку или на забор, они промчались над поселком, оставляя на крышах и асфальте белые ляпы помета. Последними кое-как поспешали несколько неуклюжих пузатых созданий с черно-синим оперением. Редкая охотничья дичь.
— Глухари?! — изумился Гоблин. — Сколько тут живу, впервые вижу над городом!
Я ему не ответил. Прислушивался к тому, что творилось на ферме. Там одновременно взвыли коровы, другого слова было не подобрать.
— Что это за стоны? — Карпыч растерянно поглядел на меня поверх очков.
Он начал психовать, потому что был старший по званию и по должности. Этим воскресным утром Карпыч планировал выспаться среди своих любимых сканвордов. Утро выдалось клевое. Не Ташкент, но ослепительно-голубое, в самый раз для выходного.
Карпыч ждал от меня умного объяснения, потому что для него коровы — что-то вроде индийских черепах, он даже толком не знает, с какой стороны они молоко дают. Я медлил с ответом. Если вдуматься, коров милиция успокаивать не обязана. Лейтенант сидел в кресле дежурного, сержант — на подоконнике, оба наблюдали, что творится за окном.
Там все было в полном воскресном порядке. Старикан поливал сонный газон перед облезшей пятиэтажкой. Двое подростков, бросив мопед, пялились в небо, совсем как мы недавно. В застоявшемся тополином пуху разгуливали мамки с карапузами. У нас маленький поселок, и по утрам в воскресенье ничего гадкого не случается. Иногда перепьются в субботу, иногда дерутся на танцах, одни и те же. Совсем нечасто заезжие гастролеры взламывают ларьки на трассе. До Петербурга полтора часа езды, но у нас тут тихо.
Было тихо. До сегодняшнего утра.
После толчка мне на ноги посыпались кусочки льда из открытой морозилки. Я как раз пытался запихнуть туда бутыль минералки.
У Карпыча по столу поехал пульт от телевизора и свалился ему между ног. Тонко зазвенели стекла на окнах, покатилась крышка чайника, и залаяли собаки.
— Снова рвануло где-то? — деловито предположил Гоблин. — Может, полигон новый открыли?
Он застрял в дверях с поднятыми вверх руками, как хирург в операционной. Только оперировал он запасную коробку нашего многострадального "козлика", и клешни его до локтя покрывали разводы трансмиссионного масла.
Гоблином мы кличем водилу Лешу за прикольно торчащие уши и сорок пятый размер обуви. Сержант как-то вычитал в книге, что гоблинам положены здоровущие ступни. Комар вообще не в меру много портит глаза тупыми книжками про драконов, но у каждого своя фишка. Он придумал называть Лешу Гоблином, а меня — Нильсом, за то что я научил, как вытравить из подвала райотдела крыс. Но это отдельная песня.
— Это не взрыв, зуб даю! — усомнился сержант, но как-то сразу погрустнел.
У него нюх на всякое дерьмо, как у спаниеля на лис. Четко заранее знает, когда припрется начальство Или оружие придется применять.
— Похоже на землетрясение, — глубокомысленно изрек Карпыч, подбирая с пола карандаши.
Птицы кончились. Я глядел на планирующие с неба перья. Скрипели пустые качели; через дорогу по диагонали пробежало крысиное семейство. Параллельно с крысами, не обращая на врагов никакого внимания, трусили две домашние откормленные кошки. На шее одной из них позвякивал бубенчик. В доме напротив распахнулась балконная дверь, выглянули две тетки, приставили ко лбам ладони козырьком.
Наверное, слушали голосящих фермерских коров.
У меня возникло неуютное чувство, будто я что-то упускаю. Так бывает, когда приезжаешь на драку, и до тебя пытаются докричаться несколько человек одновременно, а еще орет музыка.
— Или в карьере гранит взрывают? — выдвинул новую теорию дежурный.
Ответить лейтенанту никто не успел, потому что зазвонил телефон. Звонок в десять ноль три утра воскресенья мог означать что угодно — от тупого вопроса, когда будет открыт паспортный стол, до сообщения о серийном грабеже.
В райотдел редко звонят, чтобы порадовать. Карпыч снял трубку и почти сразу замахал нам:
— Подъем, на выезд...
Я застегнул ремень и потянулся к оружию. Стало обидно, что не успел охладить минералку. Про странную тряску уже не вспоминалось. Над огородами кучерявились грозовые тучи, солнце грузно плескалось в восходящих выхлопах бензина. По шоссе, по направлению к Питеру, смолили первые отгулявшие дачники. В нашем «обезьяннике» было пусто, в такой жаре даже алкаши не буянили. Гоблин вышел во двор и, обжигая ладони о раскаленный капот, засуетился возле машины.
Карпыч прокричал в трубку нечто невразумительное, затем положил ее и уставился на нас с таким изумленным видом, словно мы принесли ему букет цветов:
— Убийство...
— Где?! — кинулись мы одновременно.
— В поселке.
Мне стало не по себе, словно разом схлынула жара.
— Малолетка звонила, дочка чья-то...
— Это задница! — не выдержал Комар, и был полностью прав.
Убийство в поселке предвещало колоссальную вонь. Не потому, что там жили алконавты, как раз наоборот. Если быть точным, никакой там не поселок. Поселок наш, Новые Поляны, как раз, наоборот, здесь. А там, по пути на Каннельярви, в сторонке, у лесного озерца окопался бывший пионерский лагерь. Несколько жирных ублюдков еще при царе Борисе отхватили гектары под дачи, потом их стало больше, и среди чистого карельского сосняка разрослась эта вонючая бодяга.
И автоматически влилась в наш участок. Теперь мы там тоже обеспечиваем правопорядок.
Жирняки протянули к себе телефоны, свет, натыкали «тарелок», набурили колодцев. Вот только асфальт путевый им пока не отладить, так и прыгают по корням. Хреново, когда у кого-то из дачников тачка застревает, зимой или после дождя. Объехать нереально, сосняк вплотную к тропе. Приходится по нижней дороге, мимо озера крутить, чтобы застрявшего вытащить. Но такое редко, поскольку жирняки почти все на джипах гоняют.
И никогда оттуда не звонят в милицию.
Точнее, звонили дважды, под Новый год, когда завяз в болоте «паркетник» одного из гостей. Как раз мое дежурство было. Ну, мы погнали с сержантом и вытащили их кое-как, всю бочину мужику ободрали.
Второй раз сработала сигналка, к кому-то в коттедж залезли воры. Но гопников повязали тамошние сторожа с собаками, а нас уже после вызвали, упаковывать...
В поселке охрана своя, вот в чем фишка. Отставники, крепкие ребята, у Гоблина знакомые есть. Не так-то просто еще и устроиться. А желающих много — тут тебе и харчи, и жилье, от пионеров сохранившееся, и воздух свежий. А некоторые жирняки помимо наружной стены и общей охраны круглый год своих сторожей держат.
Короче, там не жрали водяру, не бродили наркоманы, не было танцев. Именно поэтому вызов из поселка предвещал особенную задницу. С разборками на высшем уровне.
— Что она хотела? — теребил лейтенанта Комар. — Ты внятно можешь передать?
Карпыч задумчиво поглядел на Комара поверх обшарпанной перегородки. На его фуражке принимали солнечные ванны три блестящие навозные мухи.
— Она сказала... она сказала про руки.
— Про руки? — уточнил Комар. — Какая-то дура сказала тебе про руки, и потому мы должны по жаре тащиться в этот сраный лес?
— Она орет, что там оторванные руки.
— Как?.. — Комар не донес до рта сигарету. Карпыч с безнадежной яростью ткнул кулаком дряхлый телефонный аппарат. Наверняка в тот момент он проклинал минуту, когда согласился подменить в воскресенье загулявшего на свадьбе Ломиченко. Теперь остаток выходного дня обещал превратиться в череду допросов, заполняемых актов и бесконечных звонков. Недаром Карпыч сразу поверил в худшее. Надо отметить, он всегда верил в худшее.
Но того, что ждало всех нас на самом деле, он представить никак не мог. На такое у Карпыча не хватило бы воображалки.
— Несчастный случай, что ли? — оживился сержант. — Пила, станок?
Комар расправил грудь. Возник шанс спихнуть проблему на районную больницу. Со двора через решетку жалобно заглядывал огромный Гоблин. Он походил на живой плакат с призывом: «Ни при каких обстоятельствах не поступать в школу милиции!»
— Нет никакой пилы, — Карпыч рассеяно набирал номер АТС. С четвертой попытки он дозвонился и попросил девчонок проверить, почему пропала связь. Те помялись и подтвердили худшую из версий — обрыв.
— Как это обрыв? — удивился младший сержант Лазарев по кличке Гоблин. — Там столбы такие... легче сосны повалить, чем кабеля ихние порвать...
Мы взглянули друг на дружку и, ручаюсь, подумали об одном.
Что-то ведь грохнуло. Возможно, трансформаторная будка, хотя я не был уверен, что трансформаторная будка способна взорваться с таким звуком.
— А в «скорую» она звонила? — никак не мог угомониться Комар.
— Комаров, она звонила нам, — начиная свирепеть, отчеканил лейтенант. — Сообщила, что от ее родителей остались одни руки. Еще она сказала что-то про стекло.
— Стекло? — переспросил я.
В этот миг лохматая небесная медуза набросилась на солнечный диск, и в дежурке резко потемнело. Настолько резко, что захотелось протереть глаза.
— Девчонка в истерике... — Карпыч вытер со лба пот. Что-то ему мешало говорить. — Якобы они сидели в саду, за столом. Она и родители. Никакой мотопилы, блин! Они сидели, ели ягоды, тут пролетело стекло, и от родителей остались одни руки.
Может, кидалово? — не оборачиваясь, выразил общую надежду Гоблин.
— Она назвала фамилию родителей, — скучным голосом отреагировал дежурный. Он заложил руки за голову и начал раскачиваться на стуле, разглядывая нас с Комаром. — Лучше бы вы вернулись и доложили, что нас разыграли. Знаете, как фамилия девочки?
Он назвал, и стало ясно, что ехать следует, не медля ни минуты. С семьей прокурора шутки лучше не шутить.
— Карпыч, там в журнале есть номерок их вахты, — встрепенулся Комар.
— Я уже звонил. Не берут трубку, и сотовый тоже... Минуту мы переваривали очередную напасть.
— Карпыч, я возьму пару рожков запасных?
Сам не пойму, какая муха меня укусила спросить. Наверное, это был тот редчайший момент, когда Бог не спал на небе, а решил как-то посильно вмешаться.
Благодаря этому вопросу я до сих пор жив.
— Вы же не на задержание едете? — дежурный взглянул на меня и отвел глаза.
Он тоже побаивался неизвестно чего.
— Это как посмотреть. Ты ведь не дозвонился.
— Полагаешь, кого-то шугануть придется?
И Карпыч поплелся отпирать оружейку. Комар не сказал ни слова против, хотя обычно он ненавидит таскаться с тяжестями. Все равно, каждому ясно — по людям палить не начнешь.
Гоблин уже прогревал мотор, хотя его следовало скорее остужать. Часы в дежурке едва отбили десять утра, а к капоту уже не прикоснуться. Я представил, как спина приклеится к сиденью, мокрому от пота, и чуть не завыл. Комар вытолкнул меня из-под козырька на жару. Прыщи на его пористой морде расцветали, как редкие поганки, под мышками форменной рубахи серебрились солевые наносы.
— В поселок, мать их... — и, не договорив, полез в машину.
Мы довольно шустро, но без лихости развернулись. В последний момент меня что-то подтолкнуло обернуться. Карпыч шутливо помахал платочком из зарешеченного окна канцелярии и принялся протирать очки. Было заметно, что лейтенанту не до шуток. Мы помахали в ответ.
Больше никто из нас Карпыча живым не видел.
Гоблин врубил сирену. Пугая одуревших от жары селян, мы обогнули центральную клумбу поселка, промчались мимо закрытой на лето школы, мимо заколоченного гастронома и под аркой из ржавой газовой трубы вскарабкались на шоссе.
Здесь произошла первая вынужденная остановка. Младший сержант Лазарев, проявив неслыханную вежливость, пропустил двух бегущих навстречу коров. Взаимной вежливости он не дождался, одна из коров плечом свернула нам зеркальце. Сама она удара не заметила, даже не сменила направления. За коровами скакал теленок, весело подмахивая пятнистой задницей. Все трое резво перемахнули канаву на обочине, проломили штакетник и устремились прямо по картофельным грядкам к центру поселка. За первой коровой волочилась веревка с обгрызенным концом, вторая ухитрилась выкопать из земли колышек.
Я подумал про коров, запертых на ферме. Отсюда кирпичный сарай бывшего совхоза был виден, как на ладони. Там ничего не горело, и ничего не затопило. Коровки ревели оттого, что не могли вырваться на свободу.
Просто им срочно захотелось в лес.
Позади неловко сгрудились четыре пятиэтажки, приземистое здание фабрики с кирпичной трубой и три десятка частных домиков. Это и есть наш поселок. Вместо заколоченного гастронома бодро торговали Целых четыре павильона, и строился стационарный магазинчик с кафе возле выезда на трассу. Владельцы павильонов, завидя нашу машину, неосознанно приняли боевую стойку. Их хмурые азиатские глазки резко контрастировали с показным радушием улыбок. В другой день мы бы остановились проверить, как идет торговля, и прихватили бы чего-нибудь вкусненького.
Но сегодня Гоблин даже не стал отпрашиваться у Комара за сигаретами. Потому что он увидел собак.
Собаки перебегали шоссе метрах в ста за развилкой, и казалось, что они плывут, шевеля конечностями, в зыбком горячем мареве. В первую секунду я решил — это собачья свадьба, но животные все текли через дорогу, как овечья отара, и никак не кончались. Их было не меньше трех десятков, большие и маленькие, цепные, охотничьи и даже несколько комнатных уродцев. Мне показалось, что за некоторыми волочились ошейники. Гоблин остановил машину. Мы не сказали ни слова, просто молча проводили псов глазами. Со встречной полосы таким же обалдевшим взором следил за псами водитель цементовоза. Он тоже остановился их пропустить и долго глядел вслед, высунувшись в окошко.
Некоторое время я соображал, что же меня так растревожило в этих собаках. Потом уловил. Они бежали оттуда, куда нам предстояло ехать. Аккурат со стороны пионерлагеря. Они сорвали поводки, бросили свои уютные будки и заботливых хозяев.
Свора растеклась по обочине. Цементовоз тронул с места, закутавшись в облако горелой солярки, и тут мы чуть не протаранили лосиную семью. Это вам не стая болонок, Гоблин едва успел вывернуть руль. Нас нагнали еще три легковые из Полян, все остановились, пережидая, пока сохатые перебегут асфальт.
— Что за фигня? — У Комара задергался левый глаз. Он же у нас вообще психованный. Особенно когда чего-то не понимает. А сегодня сержант не понимал вообще ничего. — Сашка, погляди, там бобры, или мне чудится?
Он даже не назвал меня Нильсом. Я поглядел. Ему не чудилось. Впереди, за разделительной, раскинули лапки два раздавленных бобра; очевидно, их переехал грузовик. Мухи ползали по блестящим кишкам, черную полосу крови уже раскатали колесами. Ничего такого особенного, чтобы выплюнуть завтрак, я не приметил. Недельку на мясокомбинате туши покидаешь, и любое мясо перестаешь замечать.
— Такое бывает, — сказал я. Надо же было что-то сказать. — От перегрева звери могут умом тронуться...
Комар уставился на меня, будто это я тронулся умом. Уж он-то прекрасно знал, что лоси среди лета к человеку не попрутся, а бобры и подавно суицидом не страдают.
— Может, поедем? — Гоблин за рулем вытер потные ладони о штаны. — Уже сигналят сзади...
За то время, пока мы не свернули на проселок, сержант родил всего пару связных фраз. Он был мрачен, как ведро с сапожной ваксой, и я его не тормошил. Я заполнял сканворды и старался не вспоминать бобров на дороге. Солнышко порхало с ветки на ветку, среди сосен и зарослей черники резвились солнечные зайчики. Когда быстро едешь по лесу, все мелькает перед глазами. Просто нереально сквозь мельтешение бликов что-то разглядеть, поэтому я изучал журнал.
Это я так себя уговаривал после.
После того, что произошло с Гоблином. Я несколько ночей убеждал себя, что развернуться или удрать пешком мы бы все равно не сумели.
Комар увидел это первым.
— А ну притормози! — Сержант сплюнул за окно недожеванную пластинку «Орбита». — Гоблин, останови, я сказал!
Леха ударил по тормозам. Я по инерции опустил руку на ствол «калаша». Слева в груди вдруг застучало.
Навстречу, по колеям, вспаханным еловыми корнями, пылил точно такой же, как у нас, «уазик». Где-нибудь в Петербурге мы не обратили бы на коллег внимания, даже в Полянах, в лучшем случае моргнули бы фарами...
— Мужики, номер, как у нас! — всполошился Лешка, и тут же умолк.
На бампере не просто сиял похожий номер. Это была наша машина, и внутри сидели мы. Те же выбоины сбоку на крыше, та же рыжая оплетка на баранке, так же свисала рука Комара с сигаретой.
Зеркало.
Тогда это слово крутилось на языке, но так и не выплыло.
К нам на приличной скорости бесшумно приближалось зеркало. Причем приближалось не лоб в лоб, а слегка наискосок, поэтому я, сколько ни напрягался, не мог увидеть себя. Поверхность зеркала (хотя теперь мы знаем, что это совсем не серебро и не амальгама) было почти невозможно рассмотреть. Только когда луч солнца ударил сквозь кроны под острым углом, на миг возникло ощущение громадной призрачной пластины.
Стекло.
Стекло отрезало руки.
Я так и не понял, отражала эта штука все подряд, или только нас вместе с машиной. С обеих сторон от дороги зияли сухие, заросшие черничником ложбины, мох карабкался по чешуйчатым стволам, с мягким скрипом раскачивались кроны сосен. На стеклах «уазика» оседали кружева паутинок.
Все слишком одинаковое, чтобы заметить отражение.
Двигатель затих, Комар распахнул дверцу и спрыгнул в пыль. Я чисто автоматически полез вслед за ним, а Лешка остался в кабине. «Козлик» с нашими номерами продолжал движение. До него оставалось метров семь, когда у меня сжалось очко. Наверное, в человеке все-таки осталось что-то от обезьян или питекантропов. В тот миг тело выдало мне безошибочный сигнал: надо валить.
Немедленно удирать, иначе будет поздно...
Никогда я не испытывал такого удушливого приступа паники — ни в армии, ни за годы в ментовке. Страх приходил нередко и приводил сестру свою — Осторожность, но такого, чтобы ноги побежали без подсказки головы...
Комар тоже почуял и припустил за мной за компанию. Не знаю, почему, но я побежал не по дороге, а наискосок, через бурелом. Дважды перескочил через поваленные, поросшие древесным грибом стволы и попал именно туда, куда тащило мое шестое или седьмое чувство. То самое чувство, что досталось от питекантропов. Я провалился в глубоченную яму под вывернутым пнем.
— Лешка! Лазарев, ко мне! — раздувая вены, вопил Комар.
Я оглянулся. Фантом находился в метре от бампера нашего «козлика». Словно проснувшись, Гоблин толкнул изнутри дверцу. Но вылезти уже не успел.
Я зажмурился и упал на дно ямы. Комар остался наверху. Затылком я ощутил, как Это бесшумно прокатилось сквозь нас, сквозь теплый дерн, сквозь обросшие мхом, нависшие над ямой лапы еловых корней, сквозь металл, резину и бензин.
Оно прокатилось, но не исчезло.
Это позже Дед начал излагать всякие дурацкие теории. Насчет того, что Оно охотилось вначале за крупными объектами, поэтому погналось за «уазиком», а мы с Комаром показались слишком мелкими.
Но другие-то мелкими ему не показались...
Гоблин не привык убегать от собственной машины, вот в чем засада! Он любил ее, собирал и разбирал в темноте. Он просто не мог себе представить, как это так — бросить родимое железо посреди дороги! А потом, когда он увидел перед носом собственное отражение, мышцы вытолкнули его из сиденья, но было уже поздно. Видать, он дальше нас ушел от питекантропов, а это не всегда хорошо.
Я вылез из ямы на четвереньках. Сержант сидел на кочке, обеими руками сжимая автомат. Мираж пропал, будто его и не было.
— Нильс, ты слышишь? — Шепот разносился, как в каменном колодце.
— Я ничего не слышу.
— Аналогично. Кроме тебя.
Рубашку на мне можно было выжимать. На первый взгляд, ничего не изменилось: сосны еле заметно раскачивали лоскутки лазури, между ними ползали пузатые облака, от прогретой земли поднимался одуряющий запах жизни. Но полностью пропал ветер, установилась томная липкая духота, и с каждой минутой температура продолжала расти. Слышно было, как с сухим шорохом осыпалась кора, как прожужжал заблудившийся слепень, как стучали два наших сердца.
Мы были наглухо заперты в жарком предбаннике, но еще не знали об этом.
Я снова почувствовал приближение медвежьей болезни. Мы посмотрели друг другу в глаза. У Комара дергалась щека, руки блуждали по стволу автомата. Он хотел только одного и даже не скрывал своего желания. Он хотел, чтобы я отправился к машине и выяснил, что стало с Гоблином. То же самое я мог предложить ему.
— Нильс... ты почему побежал?
— А ты почему?
Я смотрел на дорогу, туда, где остался «уазик». Отсюда, из зарослей, были видны задние распахнутые двери и китель Лазарева, наброшенный на спинку водительского сиденья.
— Нильс, как ты думаешь...
— Я не знаю. Никогда о таком не слыхал.
— Ты тоже испугался, да? — осмелел сержант. — У меня просто крышу снесло... сам не пойму, как такое получилось...
— Пошли вместе? — Я протянул ему руку.
Комар закивал и тяжело поднялся. Вся задница у него была в раздавленной чернике. Только разогнувшись во весь рост, я осознал, насколько стало жарче; с меня лило в три ручья. Как будто Земля переместилась ближе к Солнцу. И по-прежнему в ушах звенела враждебная тишина. Обычно хоть какая-нибудь птаха да кричит, кукушка там, или дятел долбится...
Но в раскаленном воздухе только переливалось жгучее комариное гудение. На кустик уселась желтокрылая бабочка, я следил за ней, пока мы перелезали через бревно. Следил, потому что это было единственное живое движущееся пятнышко в застывшем зеленом частоколе.
— Погоди, — вдруг сказал Комар.
До машины оставалось всего ничего — пара метров, но Лешку я так и не заметил. Темное стекло отсвечивало, мешали открытые задние дверцы. Я представил себе, как Гоблин хихикает над нами, скорчившись на переднем сиденье, и тут же отбросил эту мысль. У Лешки с юмором всегда было туго.
— Ты что, оглох? — просвистел сержант. — Радио...
Радио шумело. Пару минут назад оно исправно бормотало на «Ретро»-волне, а теперь издавало лишь легкое волнообразное потрескивание.
— И дорога тоже... Не слыхать дороги.
Комар застрял на месте, с силой прикусив зубами нижнюю губу. Внезапно я, не к месту, представил его маленьким. Наверное, в ту минуту мы оба походили на пятилетних, описавшихся от страха, детей. И главное — что мы оба не понимали причин собственной паники.
Ведь ничего страшного не произошло.
Мы успели отъехать от шоссе каких-то двести метров. В этом лесу потому и невозможно заблудиться, что круглые сутки посвистывают машины.
Посвистывали. До того, как пролетело стекло.
— Я не могу... — Сержант облизал белые губы. — Нильс, я не могу к нему...
И я пошел один. Автомат, на всякий случай, положил на локоть.
Гоблина раскроило пополам. Нам для компании осталась лишь нижняя часть туловища. Его ноги до сих пор упирались в педали, на брюках сохранилась пряжка ремня, а выше — сантиметров пять форменной рубашки. Еще выше торс был отпилен наискосок, по диагонали, очень аккуратно, демонстрируя нам внутренности желудка и позвоночник в разрезе. Все, что выше пояса, исчезло. Сиденье, двери и прочие детали автомобиля сохранились в полном порядке. Словно тот, кто это натворил, влез в салон с циркулярной пилой, аккуратно сделал свое дело и забрал с собой нужные ему части. По лобовому стеклу медленными каплями стекала кровь.
За спиной у меня раздался шорох. Я с трудом оторвал взгляд от того, что минуту назад было младшим сержантом Лазаревым. Комар упал на колени и выворачивался, как дамская перчатка.
Я малость подумал и присоединился.

2

ЕСЛИ В ПОЛЕ ВИДИШЬ ЛЮКИ —
НЕ ПУГАЙСЯ, ЭТО ГЛЮКИ.

Я спокойный человек, да?
Слушай, я очень спокойный человек, мамой клянусь. Никогда не начинай драку первым, так отец меня всегда учил, пусть пухом ему земля будет. Отец мне очень много умного передать старался, но мы, когда молодые, старших не слушаем. Нам кажется — что они, старые, могут понимать, да? Но кое-чему отец меня научил, например — не дергаться резко, если опасность. У нас в Дербенте, где я рос, надо учиться вести себя аккуратно, иначе легко на нож угодишь. Надо знать, с кем и как разговаривать. А если ни в чем не виноват, убегать тоже нельзя. Когда человек бежит, собака всегда догнать хочет — так мой отец говорил, пусть земля ему пухом будет.
Поэтому я не стал убегать, когда милицию увидел. Я ничего не украл, документы в порядке, а голубику собирать еще закон не запрещает, да? Я даже не стал от них отворачиваться, хотя, если честно, очень хотелось. А когда они остановились, тут я вспомнил, что документы в пиджаке остались, а пиджак — в коттедже, в нашей комнате, где мы с ребятами вещи храним.
— Эй, мужик! — закричали они. — Подойди сюда, пожалуйста!
«Пожалуйста» сказали, я и подошел. Вот смешно, Да? Не жалею, что так вышло, что послушался их, а мог ведь убежать. О полном бидоне голубики жалею... Теперь где мы ягоду возьмем? Нету больше го-лубики, и леса нету, и ничего...
Как их машину увидал, мамой клянусь, мне сразу нехорошо стало. Кровь на стекле растертая, и на па-нели приборной тоже. И парень, который за рулем, не в себе мне показался, да. Сержант, беленький такой, a зрачки — во весь глаз, точно накурился. Я видел, отчего люди так крепко двумя руками за руль держатся. Когда руки оторвать боятся, когда руки ходуном ходят. Ну, я в жизни всякого насмотрелся, да?
— Документы, — сказал второй.
Он сзади «уазик» обошел, и я сразу понял, что шофер беленький за рулем, — он нормальный, по сравнению с командиром. Совсем нехороший старший сержант был... Пахло рвотой от него, брюки, сапоги — все в пятнах, а лицо — как будто кожу сняли с него и опять натянули, да.
— В вагончике документы, — говорю. — Могу провести, показать. Коттедж строим, там, в поселке.
Слушай, этот с прыщами смотрел на меня, а слов как будто не слышал, глаз у него левый дергался. Еще мне совсем не понравилось, как он автомат держал, как будто я убегать собирался, да? Я разве от милиции когда-нибудь бегал? Мне незачем бегать, я честно работаю, чужого не беру, закон не нарушаю.
— Еще кто тут с тобой? — Сержант все время фыркал, как лошадь, потому что ему в рот затекали капли пота, а тут как визгнет: — Ты мне врать не вздумай!
Я им врать не собирался, да как объяснишь, что в нашей семье с детства ко лжи не приучены. Некому тут объяснять, да.
— Слушай, один я тут, ребята в город уехали. Вот клея нету, электричество тоже не подвели, шлифмашину включить не можем... Ягоду собираю.
Что-то с моим голосом непонятное произошло, вроде как эхо появилось. И темно вокруг стало, мне проморгаться даже захотелось. Будто перед грозой темнота.
— Огнестрельное, холодное есть с собой?
— Да откуда? Вот ножик перочинный...
— Давай сюда! — сказал прыщавый и покачал стволом. — Лезь в машину, на месте разберемся, что за стройка у тебя...
— Да зачем в машину? Разве я нарушил что-то?
А сам думаю — совсем чокнулись, уже в лесу гулять нельзя. Самая большая страна в мире. Земли столько, что целый день можно идти, и ни одного человека не встретишь, а все равно, если ты не русский — нигде свободно ходить нельзя...
Слушай, когда перед носом автоматом размахивают, что тут сделаешь? Ничего не сделаешь. И я полез в машину, а дурак этот грязный захлопнул дверь. Мне отец мой, пусть земля ему пухом будет, всегда говорил, что с милицией спорить нехорошо. Вот и вырос послушный, да...
Внутри у них совсем нечем дышать было, совсем. И темно уже стало так, что сержант за рулем зажег фары.
— Комар, на кой он нам сдался? — спросил беленький.
— Пригодится, — сказал краснорожий.
Он не сразу сел, а озирался долго. Я тогда подумал, что, наверное, из зоны уголовники сбежали. Хотя зоны возле поселка нет никакой. Потом старший сержант занял свое место и стал на меня смотреть. Нехорошо так смотрел, как будто я преступник. И снова автомат на меня наставил. Голова у него совсем мокрая от пота была, и волосы в перхоти.
— Видел кого в лесу?
— Никого. Ягоду собирал, голубику...
— Что-нибудь слышал, может? Взрывы, выстрелы? Я задумался немножко.
— Взрыва не было, — говорю, — но два раза снизу толкнуло...
— Машину не видал? Такую же, как у нас, «УАЗ»? Должна была мимо тебя проезжать!
— Не, никого не было...
Тут беленький по газам сильно ударил, я чуть губу о спинку, где железо, не разбил. Вперед как качнуло, заглянул я за кресло случайно, и, мамой клянусь, сердце сжалось. Слушай, что-то у них в машине случилось все-таки. Я кровь повидал, не ошибусь, это точно. Не хочется вспоминать, где кровь повидал, не дай Бог никому такого, да. У блондина с чудным именем Нильс под ногами коврика не было, газеты на полу рваные лежали, пропитались насквозь, и спидометр, и руки у него, и под ногтями...
Тут мне первый раз страшно стало. Решил я, что не милиция это вовсе, а убийцы из колонии сбежали.
— Кофем пахнет, — сказал тот, что за рулем. — Я фигею, откуда тут кофе?
Я принюхался — и точно. Оказывается, я еще раньше, пока ягоды собирал, аромат кофейный слышал, да. Только думал о другом, о дочерях думал. Им поступать скоро, а денег мало...
Некому тут было кофе варить. До поселка еще через горку, вдоль озера, только там коттеджи первые. Но пахло так, что слюни в рот сами побежали, мамой клянусь!
— Нильс, трогай, — приказал прыщавый Комар, и ко мне снова: — Кому коттедж строишь?
Этот сержант, он мне, наверное, сыном мог быть. Конечно, если бы я сына рано родил. Но неважно, да? Важно, что они всегда на «ты» говорят. В России все начальники на «ты» говорят, а сами любят, когда их на «вы». Я обижался вначале сильно, да. Потом привык, никуда не денешься. Хочешь дружить с милицией, будешь терпеть...
— Литичевскому строим, Павлу Осиповичу...
— Проверим... Много вас? Откуда приехали? — Он словно словами в меня кидался, а сам, как сказать, весь напряженный был, ответов не слушал. И потел страшно, насквозь мокрый, да. Я тоже потел, хотя к жаре привычный. Но я тогда подумал, что это только в машине у них так жарко, потому что окна никак нельзя отворить. Милицейская машина, в них всегда неудобно, да...
— Шесть человек... — говорю. — Из Дербента.
— Почему я тебя не помню? Регистрацию где получал?
— Я в Кронштадте прописался...
— Трубка есть у тебя? Телефон, ну?!
Телефон я в лес не взял, но ответить не успел, потому что беленький сержант на тормоз наступил.
— Что?! Опять?! — закричал прыщавый.
— Вон там, справа, — ответил Нильс. Только он не Нильс, его Сашей зовут, да.
Мы как раз пересекали просеку с высоковольтной линией. До просеки лес был мелкий, зеленый, зато дальше к озеру спускался настоящий сосновый бор. Я не сразу увидел, что там Саша такое показывает, потому что вверх смотрел.
Провода исчезли. Ближняя опора слева стояла, а провода над нами не гудели. Они с опоры вниз свисали, и один искрил, у самой земли. Чтобы такие провода оторвать, надо в них на самолете врезаться. А ту опору, что справа, следующую, я со своего места не видел, Комаров загораживал, да. А когда Комаров отодвинулся, я подумал, что с ума схожу. Справа на просеке больше не было опор. Два часа назад я с пустым бидоном под проводами проходил, эти конструкции выше сосен торчали.
Серая мерзость их быстро скушала. Мы же тогда не знали, что она железо кушать любит.
— Кажись, ворона? — спросил Саша и лоб вытер. — Гена, я погляжу?
— Ни хрена там нет, поехали! — опять Комар, как ненормальный, разговаривал, торопился очень. Он только на небо смотрел, на восток. Черным там все стало, совсем черным...
Мы тогда верили, что гроза идет, да...
Я подумал, что Саше-Нильсу несладко с таким начальником приходится. Все-таки они из милиции были, убийцы не стали бы останавливаться, чтоб на ворону поглядеть, да. Нильс не стал слушать, открыл дверь и выпрыгнул. Тогда и я увидел ворону. Ее кто-то насадил на толстый серый штырь, как бабочку для гербария. Я почему про гербарий вспомнил, у меня дочка младшая для школы такую витрину оформляла.
Когда сержант к ней поближе подошел, ворона была еще живая. Крыльями чуточку так дергала, и лапками, и клюв разевала. Штырь воткнулся ей в живот, а вышел на спине, серый такой. А кровь по нему стекала и испарялась сразу, да. Это никакая не арматура была, как я сначала подумал, хуже гораздо, да...
Дорогу нам перегораживала серая река, будто кто опалубку залил. Она так и тянулась по просеке, вместо высоковольтных опор. Река шириной метров восемь, или больше.
Река из свежего, только-только схватившегося бетона. Слушай, понятно, что такого быть не может. То есть это мы раньше так думали, что не может. Как нас в школе научили, так мы и думали, да. Если бы мы так себя не уговаривали, может быть, кое-кто и прожил бы подольше...
Но на все воля Аллаха!
Из реки торчала, словно сосулька перевернутая, с метр высотой, на ней птица и корчилась. Лично мне, мамой клянусь, сразу понятно стало, что никакой садист ворону на сосульку эту насадить бы не смог. Ее поймала сама бетонная река. Плюнула бетоном и поймала, как лягушка комара.
Только это не бетон вовсе...
— Вы слышите? — поднял руку Саша-Нильс. — Шипит?
Он все-таки умный парень оказался. Не такой, как его начальник больной, да. Саша не стал к вороне подходить.
— Что шипит? — закричал Комаров. — Кто шипит?!
Я хотел ему сказать, что если бы он не орал, тогда давно бы все услышал, но такому больному с автоматом разве можно что-то поперек сказать, а?
Слушай, эта серая дрянь шипела, как будто на сковородке яичница жарилась. И жарко стало просто невыносимо. У меня волосы на голове мокрые прилипли, и глаза потом залило. Матерью клянусь, никогда в Дербенте такой жары не было! Слушай, звуки все пропали, словно ваты в уши доктор запихал. Конечно, какая птица такую температуру выдержит, попрятались все под кустиками.
Только труба эта шипит.
Слушай, я на русском слова путаю иногда, да. Трубу себе представить можешь? Вот, как будто трубу бетонную в землю закопали, метров пятнадцать диаметром, и только верх самый торчит. Не производят таких труб нигде, в ней внутри метро пускать можно, Да. Она шипит, а воздух сверху, как над костром, пляшет. А трава, там где труба под землю уходит, трава вся обуглилась. Сержант дверцу когда распахнул — я даже назад дернулся. В «уазике» жарко было, а снаружи вообще стоять невозможно. И пахло кофе жареным, словно внутрь кофеварки нас запихали.
Эта дрянь шипит и потрескивает, но не потому, что горячая. Это она когда растет, всегда шипит, но мы тогда не догадывались.
Беда в том, что эта дрянь всегда растет. Дед сказал, что она живая, я сначала смеялся. Дед назвал это синтетической биологией. Теперь никто над Дедом не смеется, я теперь боюсь только сойти с ума оттого, что она шипит непрерывно. Кажется, уже нету места, куда спрятаться...
— Сашка, стой! — Комар выскочил со своей стороны и припустил следом. — Не трогай!
Он так выскочил, что чуть автомат не выронил, да. Я так понял, что он в машине один оставаться боялся. Про меня даже забыл вначале. Мамой клянусь, я тоже закричать хотел, чтобы к птице этой несчастной не прикасались. Дело было не в вороне. Дело в том, что два часа назад я тут прошел. Еще восьми не было, по холодку за голубикой отправился.
Два часа назад здесь не было бетонной полосы, и не было никаких люков.
Да, про люки я сразу не вспомнил! Испугался тогда очень. Люки росли прямо посредине бетона. Сначала пятнышки черные были, а пока мы на дрянь таращились, они уже с колесо от грузовика вымахали. Черные, гладкие такие, словно крышки от рояля. Один люк посредине трубы вырос, а второй совсем близко. Крышка от рояля, только круглая. И полированная, смотреться можно.
Но смотреться не хотелось, да. Убежать хотелось и маму позвать. Слушай, я тогда не убежал только потому, что дурак Комаров меня своим автоматом еще больше пугал. Честное слово, совсем дурной стал! Мой отец, он умный человек был, пусть земля ему будет пухом. Он говорил мне, что смелый человек не стесняется своего страха, ничего нету в страхе постыдного. А тот, кто кричит, что ничего не боится, и лезет на рожон — тот дурак просто, да.
Дурак, как сержант Комаров.
Потому что только дурак мог такое придумать, чтобы через эту трубу дальше на машине ехать. Переехать через нее для джипа — раз плюнуть, но лучше было обойти, потому что труба еще влево недалеко выросла. Но пешком сержант не хотел обходить, хотя Нильс его долго уговаривал. Этот Комаров совсем неуправляемый стал, как лунатик или пьяный. Не видит, что труба себе под землей дальше путь прокладывает. Сама, без всяких землеройных машин. До следующей опоры, до проводов ей совсем немножко оставалось.
Слушай, легко говорю, а? К чему только человек не привыкнет, да?..
— Слышь, мужик! Давно тут... такое зарыли? — спросил меня тот, которого Нильсом звали.
Тут я понял, почему они не удивляются. Я тут два месяца работаю, а милиция ни разу в поселок не приезжала, да. Им такое не представить, что два часа назад трава росла, и никакая труба к озеру не спускалась. Мне младшего сержанта этого даже жалко немножко стало, потому что смотрит внимательно, а видеть совсем не хочет.
— Первый раз вижу, — честно я им сказал. — Бригадир по этой дороге каждый день в строительный мотается, он бы рассказал.
— Гена, давай полем обойдем, — опять предложил Саша-Нильс, а сам на пальцы дует. Случайно за железку, за автомат свой схватился.
— Ты ослеп, что ли? — хрипло так ему Комаров ответил, и голос у него, как у мальчишки, опять на визг сорвался. — Канава там, не пройдет машина!
Там слева действительно канава была. Я попытался прикинуть, сколько осталось между серой мерзостью и опорой. Если в канаву досок подложить, можно было попытаться трубу обогнуть, потихоньку если ехать. Правда, там сосны молодые росли. Нет, не объехать на машине.
Я тогда подумал, что теперь они точно развернутся и в милицию меня отвезут. Вот какие мне от жары глупые мысли в голову лезли, да. Потому что отец воспитывал нас так — начальство уважать, и законы уважать. Я не дурачок, да? Я ведь сразу догадался, что преступление какое-то случилось, скорее всего, обокрали кого-то. Вот они и хватают первого попавшегося, а вдруг признается? Очень мне поэтому не хотелось с ними в отделение ехать. Без паспорта, без телефона, и бригадир только к вечеру вернется, а хозяина коттеджа до понедельника не найти! Что они со мной в милиции за это время сделают, а? Вдруг бить начнут и подписывать заставят, что дом чужой ограбил? А я чужой копейки не возьму, мамой клянусь!
Вот такие мысли дурацкие в голову лезли, самому смешно теперь вспоминать.
— Дай мне ключи! — приказал Нильсу Комаров.
Ключи он получил и пошел мотор заводить.
Я спокойный человек, клянусь, очень спокойный. Никогда не ругаюсь, и начальство привык уважать. Но когда этот краснорожий стал ключом в замок тыкать, а попасть не может, я подумал, что надо выйти наружу. Пусть он лучше меня застрелит, но через трубу я с ним не поеду.
Я распахнул дверцу и выпрыгнул. Никуда убегать не стал, нарочно возле Нильса остановился, чтобы они дурного не подумали. А снаружи дышать невозможно просто стало, точно в горло бумаги наждачной напихали. Комаров тихо-тихо ехал туда, где из травки обугленной поднималась серая эта мерзость. Дверь он открытую оставил, изнутри она вся в крови была, и зубами он жевал непрерывно...
А я еще двух ворон увидел и Нильсу показал. Одна живая была, только голова ее и часть крыла из бетона торчали. Клюв разевала, и глаз черный шевелился. Как в кино показывали, про то, как нефть на земле образовалась, да. Я точно кино не помню, там показывали мух всяких, кузнечиков, как они в смоле случайно застыли.
— Стой! — закричал младший сержант, он проснулся будто. — Генка, стой, не лезь!
Немножко опоздал совсем.
Мамой клянусь, такого ни в одном кино не покажут. Колеса передние только-только к мерзости этой прикоснулись, как резина моментом дымиться начала. А потом, едва сморгнуть успел, из бетона сосульки серые полезли. Словно колосья пшеничные, часто-часто, или щупальца, да. И передние колеса насквозь, вместе с дисками, проткнули.
— Назад!! — Нильс, наверное, очень громко кричал, изо рта его слюна летела, но слышал я его, как и раньше, точно сквозь подушку. Словно в трубке телефонной, когда абонент далеко очень. Я когда домой Хабибе звоню... то есть, звонил, так часто получалось. Кричит, кричит, а голосок, как у мышки, вдалеке теряется.
Все, матерью клянусь, больше о жене и детях — ни слова. Сам держаться не могу, плакать начинаю, как ребенок...
Комаров назад скорость переключил, но «уазик» Уже погиб. Тут мы с Нильсом стали кричать вместе; я не сразу и заметил, что кричу. Потому что глупый Комаров дергал рычаг, а сам смотрел назад, оскалившись, и не видел, что у него под носом. Он только тогда оглянулся, когда две длинные сосульки до двигателя добрались, да... Они насквозь двигатель пробили, пар как начал хлестать по лобовому стеклу! Капот горкой пошел, краска с него струпьями слезла...
Несколько сосулек пробили пол и оказались в салоне. Они росли совсем бесшумно, только скрипел металл. Они росли и затягивали машину в бетон. Это я говорю долго, а произошло быстро очень. Передние колеса моментом провалились, за ними бампер клюнул, фары лопнули, потом задние колеса от дороги оторвались.
Сейчас вспоминаю, думаю — почему не убежал? Мы же совсем рядом, в двух шагах стояли. И как будто застыли оба, смотрим, как труба машину пожирает, и рукой пошевелить не можем. Дед верно говорит: такое состояние ступором называется. Страшная вещь, это, наверное, как заяц перед змеей, да?..
— Аа-ааа, трам-та-ра-рам!! — ругался Комаров.
Слава Богу, у этого безмозглого хватило соображения наружу выпасть. Он выпал, споткнулся и лицом вниз, а автомат на пассажирском месте забыл. На ноги поднялся, а рожа мокрая, и рубашка мокрая насквозь, вся пыль к нему прилипла. Он хотел за автоматом назад полезть, но тут мы вместе прыгнули, да. Мы с Сашей-Нильсом словно проснулись и прыгнули, этого глупого Комарова от машины оттаскивать.
«Уазик» вертикально подскочил, дыбом уже встал, и плавно так вниз, в глубину поехал. Какая там глубина, я не знаю и не хочу знать, но от машины за две секунды ничего не осталось. Для мерзости серой оказалось все равно, что кушать — ворону или двигатель внутреннего сгорания. Так глупый сержант погубил и оружие, и автомобиль.
Возможно, это был последний автомобиль на земле. Теперь мы это не проверим.
Я снял футболку и выжал воду на дорогу. Из меня вытекло страшно много воды, и голову напекло. Нильс присел на обочину, рядом с начальником, и что-то тихо ему говорил. Сержант кивал красной головой и перебирал ладонями песок. Он был, как маленький ребенок, да. Момент наступил такой, что я мог от них убежать, никто за мной не следил. Но я не убежал.
А этот Комаров уселся в пыль и заладил, как сломанная грампластинка:
— Что за фигня тут творится? Что за фигня? — Он у нас как будто спрашивал, а что мы ответить могли? Мы на звезды смотрели, а потом — друг на друга. Звезд все больше становилось, и скоро все небо стало черное. Я такого черного неба в Петербурге не видал никогда, вообще не припомню, да. Тут ведь на севере всегда немножко светло, да? Всегда без фонарей видно, потому что солнце до конца не прячется. Слушай, это я сейчас так спокойно говорю, а тогда, мамой клянусь, чуть штаны не испортил, коленки дрожали. Я даже забыл, что меня эти милиционеры вроде как задержали, документы проверять.
— Что за фигня? — повторял Комаров. — Что за фигня?...
Я подумал — хорошо, что он без автомата остался, так нам спокойнее. Позади меня захрустело тихонько, это серая труба до опоры следующей добралась и кушать ее начала. Потихоньку кушала и держала крепко. Опора даже не накренилась ни разу, только «ноги» ее укорачивались. Мы с Нильсом сидели и смотрели, никак жопу от земли не оторвать было, вот чем хочешь клянусь. Смотрели, как провода натянулись наверху и порвались, как нитки. Только загудело громко.
От «уаза» уже следов не было, зато на трубе еще один черный люк вырос, совсем большой. Но я почему-то догадался, что если близко не подходить, бетон не нападет. И Саша-Нильс мне потом так же сказал, он тоже так догадался.
Оно только на пути своем кушает.
— Жопа, — завыл Комаров, он раскачиваться стал и слюну пускал. — Жопа, это полная жопа... Что за фигня, а?!
— До поселка далеко еще? — спросил меня Саша-Нильс.
— Пешком еще минут двадцать! — Я говорил и смотрел на небо.
На половине неба было утро, на другой половине — наступала ночь.
— Звезды... — сказал я. — Как будто вечер, да? Комаров бормотал что-то про себя, как ребенок в песке руками игрался. И Саша-Нильс забормотал. Я испугался немножко, что Саша-Нильс сейчас тоже с ума сойдет, и останусь в лесу с двумя ненормальными ментами.
— Птиц нету, — повторил громче Саша-Нильс — Генка, вставай, пошли...
— Птиц нету?
— Птицы улетели раньше, мы их видели, — в сумерках лицо сержанта качалось, без глаз и рта. — Ты разве не слышишь, что ни одна птица не поет?
Слева раздался треск. Опора вместе с проводами наполовину погрузилась в бетонную трубу.
— Они раньше нас догадались, и птицы, и все... — Саша-Нильс говорил со мной таким тоном, как будто я с ним спорил. Он как будто доказывал мне что-то. — Понял, мужик?! Все догадались и слиняли, даже тупые коровы...
Даже тупые коровы, про себя повторил я. Теперь я убедился, что оба милиционера — они не уголовники, но оба чокнулись. И я вместе с ними. И бежать уже поздно, потому что мрак вокруг, только ноги сломаешь, да?
— Про что догадались, про затмение?
— Про какое затмение?
Я так внимательно на него посмотрел. Может, думаю, он шутит так? В двух шагах ничего не видно, птицы затихли, это же дураку понятно, что затмение, Редкое явление такое, в школе рассказывали, да?
— Слушай, сержант, может, на трассу пойдем? — осторожно предложил я. — Ты там корочки покажешь, любая машина до милиции довезет.
— Мужик, тебя как зовут? — спросил Саша-Нильс. — Муслим...
Он ко мне вплотную подошел, потому что совсем темно стало, Комара глупого вообще не видно.
— А некуда назад ехать, Муслим. Мы пробовали, веришь? — Саша-Нильс засмеялся нехорошо и сплюнул. — Нету там больше трассы, Муслим. Мы сейчас с тобой поднимем Генку и попробуем пешочком обойти... Левее возьмем, как считаешь?
Похоже, сержанта мой паспорт уже не интересовал.
— А что... что там есть? — спросил я и снова не услышал собственный голос.
— А может быть, трасса на месте, но там стекло, — медленно сказал сержант. — Мы вернулись, веришь? Вернулись и уперлись в стекло...
— В стекло? — Я незаметно так отступил.
— Угу... — Он покивал в темноте. — Там только отражение и мертвый Гоблин.

3

СЛУЧАЕТСЯ, ЧТО ДЕВОЧКИ
БЫВАЮТ ОЧЕНЬ ГРУБЫМИ...

Сегодня утром вода превратилась в камень.
Сегодня утром воздушный шарик откусил голову Ребенку.
Когда я это увидела, я поняла, что есть вещи пострашнее уродства.
Пострашнее, чем то, что меня убивает всю жизнь.
До тринадцати лет я психовала, но вполсилы. То есть все не так. Я переживала, и очень сильно, но о всяких глупостях. Например, я плакала оттого, что на Восьмое марта можно не ждать подарков от одноклассников.
Оттого, что стыдно раздеться на пляже.
Оттого, что ни один мальчик не пригласит меня танцевать. Наверное, до тринадцати лет я выплакала все слезы. Бабушка несла всякую чушь вроде призывов не рождаться красивой. Сама она в юности была феерической принцессой, я видела фотографии, и видела на этих фотографиях шлейф феерических мужчин, скрасивших бабушкину тоскливую юность. Ведь, судя по русской пословице, ее юность должна была быть полной отчаяния и невзгод.
Русские пословицы врут. Можно вырасти милашкой, но так и не встретить счастья. Однако уродине бог шансов не оставил вообще. Теперь слезы у меня пересохли, но от этого не легче.
Потому что у меня никогда не будет детей.
У них есть деньги, я имею в виду маму и Жору, у Жоры куча денег. Я слышала, как мама рассуждала с ним на тему искусственного оплодотворения. То есть рассуждала она сама с собой, а Жора мычал в такт, укрывшись газетой. Мама сказала, что банк спермы, скорее всего, для Элички в будущем — это единственный шанс, а Жора прогудел в ответ, что может, еще все обойдется. Мама заплакала и спросила: что обойдется?
— Ты вообще когда-нибудь слушаешь, что я тебе говорю? — подняла она крик и ударила по газете, которой Жора отгораживался от суровых семейных будней.
Мой третий отчим мелкими порциями выдохнул дым, наверное, он считал до десяти. С моей мамой мужчины приучаются считать до десяти и даже до ста. А те, у кого плохо с арифметикой, у нас в семье не задерживаются.
— Мариночка, когда придет время, мы оплатим Эле все женские дела...
Вот мама. Еще один внушительный пример того, как лгут русские пословицы. Мама у меня милашка, но при этом вполне счастлива, аж в третьем браке. Она еще в детстве поругалась со всеми одноклассницами, но изрядный запас рублей ей вполне заменяет дружбу. Она обожает кататься, меняет пятое или шестое авто и при этом понятия не имеет, как заменить колесо. Нет, вру, колесо она как-то меняла...
Моя мама принадлежит к славному племени законченных стерв, она это признает и нисколько не комплексует. Когда она познакомилась с Жорой, он ее здорово насмешил. Жора заявил, что законченных стерв не существует, впрочем, как и начинающих. Оказывается, он классифицировал женщин всю сознательную жизнь и вывел массу закономерностей. Он вывел, что стервозность — это просто толстая-претолстая кожура ментального яйца, в которое ранимая девушка погружает свою неокрепшую душу. А потом девушка приучается всюду таскать на себе это яйцо, вроде горба, и в результате остается одинокой и всеми покинутой. Мужчины женятся на хрупких и нежных, так и не отрастивших себе горба-яйца. А те, которые гордо называют себя стервами, тоскливо стареют, заглядывая в счастливые окна чужих домов.
Так говорил великий Жора, а мама смеялась. Она ему живо продемонстрировала, с кем он связался, но Жора, как ни странно, не отступил, хотя я готова была ставить двадцать против одного, что он сдастся. Мама гнула его во все стороны, как вареную макаронину, пока не выбилась из сил. Как только она выбилась из сил, Жора купил кольца и заказал венчание.
Это было круто и дорого. Кстати, ни одну финансовую вершину мама не одолела на плечах мужчин, Мужчин она встречала, уже взобравшись на вершину, Они наивно покуривали в гордом альпийском одиночестве, не подозревая, кто карабкается следом. Когда мама последний раз втыкала альпеншток, выбранная жертва еще могла бы кинуться вниз.
При этом моя мама — дважды герой. Увидев, какая я получилась, она сделала выбор между заторможенным уродцем и красавцем-мужем-товароведом, который не желал уродца воспитывать. Позже, выскочив замуж за Иосифа, мама выдержала второй бой. Она справедливо предположила, что Эличка будет ревновать к потенциальному сопернику, и вскоре оставила чадолюбивого кавказца, так и не одарив его наследником. Третий, Жора, оказался терпеливее прочих, за что ему стоит воздвигнуть небольшой монумент. Этот монумент должен выглядеть так: внушительный диван, телевизор и круглый животик Георгия, поверх которого укреплена тарелка с его любимыми сухофруктами.
Когда я убедилась, что Жора у нас прижился, я робко спросила маму, зачем. То есть зачем ей нужен человек, от которого так мало толку? Он обеспечен, но Иосиф был гораздо богаче. Он не тупой, но скучен до зевоты. Он пресный, не умеет ухаживать, пузатый, ленивый, вечно жующий, вечно укрывшийся газетой, хомяк, бесцеремонный и храпящий мерзавец...
Я просто повторила маме эпитеты, которыми она награждала Жору.
— Ты глупая! — сказала мама и чмокнула меня в лоб.
— Без сомнения, — согласилась я. — И все равно, зачем?
— Затем, что он полюбил меня с моим яйцом и гор бом, — мама поглядела на меня вызывающе и гордо, как будто отхватила на диком пляже титул мисс «Не слишком отвисшие сиськи».
Она упомянула горб, но я на нее не обиделась. Я поняла, почему ей комфортно с Жорой. Мама позволяла ему видеть вместо стервы хрупкую, беззащитную фею, окруженную яйцом. То есть горбом. Какой бы фортель Марина ни выкинула, Жора всякий раз лишь радостно находил подтверждение своей гуманистической теории. Очевидно, в какой-то момент мама все обдумала и решила Жору полюбить.
У нее это получилось, я бы не смогла. Потому что я пока еще дура. Я пока еще верю, что любимый мужчина — это не тот, кого за глаза называешь «толстым мерзавцем».
Я не уверена, увижу ли когда-нибудь маму и Жору. Оказывается, очень тяжело признаться самой себе, что твоих близких больше нет. Это дикое ощущение, когда трусливый разум цепляется за самые нелепые надежды. Иногда я просыпаюсь и убеждаю себя, что мама где-то снаружи, ждет меня за стеклом...
Не хочу об этом...
Я расту одна, я получаю отличные оценки и уныло считаю дни до светлого выпускного вечера, который мне предстоит провести, не вставая из-за стола. Зеркала не входят в число моих приятелей. Оттуда подслеповато моргает корявое лобастое чудище, осыпанное разноцветными прыщами и веснушками. У чудища вдобавок торчат на редкость несимпатичные уши и косит левый глаз. Но это ерунда, ниже подбородка все еще безобразней.
А хуже всего то, что у меня не будет детей от любимого мужчины.
Мама полагает, что мое будущее счастье сосредоточено в банке спермы. Это такая контора, где можно выбрать папашу ребенку по фотографии. Мама настолько себя в этом убедила, что упорно не замечает, когда мне звонят ребята. Мне ее немножко жаль, но я понимаю. Во всяком случае, я надеюсь, что понимаю все правильно. Мама так сильно убедила себя, что у Элички никогда не будет жениха, что теперь она не замечает даже очевидного. Она здоровается с Зиновием, как взрослого, угощает его пивом, о чем-то спрашивает, но никак не отождествляет его с дочерью.
Потому что не может найтись парень, способный позариться на девочку с грудным кифозом. Не может найтись парень, способный позариться на девочку с прогрессирующей близорукостью, минус восемь на левом глазу, плюс астигматизм, подвывих плеча и еще куча мелких неурядиц...
В одном мамка права. Зиновий может заходить сколько угодно, может солидно пить пиво и солидно рассуждать о политике. Он жутко обидчивый, но не замечает, что мама и Жора над ним посмеиваются. Я даже не знаю, как к Зиновию относиться. Он... пожалуй, он слишком хороший, но я не уверена, что смогла бы полюбить его. Зинка жутко умный; впервые я встречаю парня умнее меня. То есть одногодка, и чтобы не нес всякую дребедень. Мои одноклассники до сих пор плюются промокашками через трубочки, подглядывают в раздевалках и гогочут над голыми! девками в окошках своих телефонов.
Зинка слегка тормознутый, как и я, даже еще хуже. Со слов его отца, Зиновия можно забыть в книжном магазине и найти там же через сутки у того же стеллажа, с книжкой в руках. Я даже не могу толком сказать, нравится мне Зинка или нет. Возможно, это оттого, что меня давно приучили к простой мысли — я понравиться ни одному парню не смогу. Это исключено по определению, посему незачем растопыривать пальцы и ухи развешивать на заборах.
Даже такому тихоне, и прыщавому очкарику, и сутулому слабаку, и ходячей нелепости, как Зиновий.
Это не я такие милые слова про него сочиняю, это маманька его. Когда ругается, издалека слыхать, у озера слышимость хорошая. Хотя я, честно говоря, с ней согласна. Зиновий изрядно недотепистый.
Вчера вечером этот отважный мачо меня впервые поцеловал. Вероятнее всего, это был и наш последний поцелуй, потому что Зиновий слегка промазал. Он отважно целился в губы, но удар пришелся по касательной, и основную тяжесть поцелуя приняло ухо. Впрочем, я не расстроилась, это он смутился и убежал. Если быть честной до конца, то я ждала его возвращения и, как тургеневская дура, просидела с книгой до темноты в саду. Потом пришла мама и сказала, что если я хочу покончить с собой, то надо делать это быстро, а с помощью комаров агония затянется на несколько недель.
Мы похихикали немножко и отправились пить чай. Я еще в доме у окошка подождала, старательно изображая томную испанскую синьору, но Зиновий не вернулся. Вероятно, он, находясь в состоянии аффекта от вкуса моего уха, поделился с бабушкой, и та вылечила внука поварешкой, которой мешала варенье. Бабушка Зиновия вечно варит сладости; такое впечатление, словно она продолжает готовиться к третьей мировой. Это при том, что отец Зиновия способен легко скупить все запасы варенья в близлежащих поселках. А еще бабушка оказывает на внука прямо-таки гипнотическое воздействие, поэтому я не удивилась бы, узнав, что Зинка с ней совещается насчет Девчонок.
Нет, нет, я не такая уж законченная дура, чтобы из-за соседа по даче всю ночь служить кормушкой для комаров. Просто мне хотелось...
Ну, не знаю, хотелось, чтобы было хоть немножко похоже на то, как у других, хоть капельку! Я понимаю, что все это звучит, как бредни наивной идиотки, но очень скоро нам с мамой предстояло лететь в санаторий, а там не забалуешь... А потом — возвращаться в город, к любимым одноклассницам, глаза бы им повыкалывала. И все будут, как бы невзначай, показывать загар, и каждый день приходить в новых тряпках, и, томно облизывая сигареты, небрежно рассказывать о многочисленных летних романах...
И только я буду переминаться с ноги на ногу, как дура.
Иногда я представляла даже, как было бы здорово вернуться в школу беременной. Вот было бы клево — поглядеть на их изумленные рожи! Но, поскольку жаркий курортный роман с копией Бандераса мне не светит, то хотя бы несколько раз добротно поцеловаться с Зинкой, с дурачком...
Но с Зиновием мне поцеловаться так и не довелось.
Часам к трем я дочитала главу, а у Жоры внизу закончился его кошмарный бокс. Поэтому я про время нисколечки не сомневаюсь, в три часа ночи еще ничего не случилось. Озеро отражало луну, и плескались там, хохотали. А на соседней аллее играли в бильярд; до нас доносился стук шаров и музыка, но негромко. Кто-то рассказывал, что когда домов в поселке станет раза в два больше, можно будет придумать названия улиц.
А пока у нас только две аллеи, да и те мы обозвали сами — Сосновая и Березовая. Коттеджи выстроились в три ряда вдоль этих двух аллей и спускаются по горочке к озеру. Например, дом Зиновия — через два дома от нашего, но окна уже гораздо ниже. Березовая аллея полностью заселена, двенадцать домов, а по Сосновой, выше Зиновия, — торчат недостроенные коробки. И все это дело вокруг обнесено забором, а на пригорке, в самом начале Березовой, стоит веселая такая будочка со шлагбаумом и воротами. На ночь ворота запирают, а вдоль забора гуляют дядя Паша или дядя Валя со своей свирепой овчаркой.
В три часа ночи я как раз заметила одного из сторожей с собакой возле пирса, там фонарь горит. Вокруг поселка шумел черный лес, это всегда так загадочно и страшновато и в то же время — так здорово, когда забираешься под теплое одеяло и смотришь сквозь сетку на окне, как там летают звезды. Так уютно слышать, как гудит дымоход и трещат внизу дрова в камине, а если прислушаться, то можно разобрать, как бормочет вода и постукивают бортами лодочки у пирса...
Сейчас я готова отдать все что угодно, лишь бы снова услышать воду.
— Пришла мама, поцеловала меня и немножко посидела со мной. Этой ночью она была какая-то тихая и задумчивая, как будто чувствовала что-то... Я закуталась и даже почти простила Зиновию его побег. Мотыльки колотились о сетку, моргали звездочки, и где-то на кухне журчала в кране вода.
До катастрофы нам оставалось меньше семи часов.
А проснулась я от тишины и удушья.
Обычно под утро становится холодно, у нас все-таки не черноморский курорт, но сегодня оказалось, что я уже во сне избавилась от одеяла, скинула на пол подушку и все равно очухалась вся насквозь мокрая.
В кранах не журчало, на озере не гомонили птицы, лес вымер. Я кое-как отдышалась, вытерла пот, поглядела в окно и долго не могла понять, что же я вижу. Небо разделилось пополам. Слева наискосок размазалась привычная утренняя глазурь с подпылом воздушно-белых перьев, а правее — разливалась чернота. Это было так страшно и так неожиданно, что я отвела взгляд и протерла глаза.
Чернота не исчезла. Над верхушками притихших сосен заблудился кусок самой настоящей ночи. Первым делом мне пришла мысль о каком-то хитром типе затмения, хотя темно совсем не было, напротив, из-за крыши вовсю лупило солнце.
Участок звездного неба над лесом почти незаметно увеличивался; казалось, что разлитые чернила пожирают синеву. Там моргали звездочки, и... плыли воздушные шары.
Или мне только померещилось, и никаких шаров не было?
Шесть или семь розовых шариков, один за другим, показались над соснами, повисели немножко, и вдруг — стремительно умчались, словно их сдуло ветром. Это произошло так быстро, что я не успела даже понять, какого размера они были. То ли настоящие, вроде прогулочного дирижабля, то ли маленькие, детские, и летели совсем не над лесом, а над соседним участком...
Важно то, что они мне сразу очень не понравились. Всего лишь розовые шарики промелькнули и исчезли, но у меня отчего-то засосало под ложечкой.
Я выбралась из постели и уставилась на висящий у окна термометр. Он постоянно находился в тени и сейчас уверенно показывал плюс тридцать три. В тени, в комнате — плюс тридцать три! Мне стало нехорошо при одной мысли о том, что творится на солнцепеке. Голые пятки обжигал нагретый паркет. В доме повисла гробовая тишина. Если бы не звук собственного дыхания, я уверилась бы, что за ночь лишилась слуха.
Затихло вечное журчание воды в нашем нижнем туалете. Там вода льется не потому, что Жора такой бесхозяйственный, а просто так устроена система. Но я в тонкостях водопровода — полный профан! Мне больше не понравилось другое — в доме вообще исчезли все звуки. Я стала вспоминать и вспомнила, что мама вроде бы говорила об утренней рыбалке. Точно, я просто слушала вполуха, занятая любовными переживаниями! Мама сказала, чтобы я отсыпалась, а она, так уж и быть, сопроводит «толстого мерзавца» на рыбалку. Потому что, если его не сопроводить, то видный представитель делового мира непременно утопит в озере очки или потеряет весло, или забудет на берегу всю наживку.
Все это чушь, маме просто дико нравится рыбачить.
Я немножко успокоилась, но ненадолго. Только до той поры, пока не выглянула в окно. Из моей комнаты почти не видно, что делается в поселке, загораживают акация и забор Людоедовны. Это соседка между нами и Зиновием. То есть она никакая не Людоедовна, а Люда, но мы ее так зовем за милейший характер. По шкале стервозности моя мама по сравнению с Людоедовной — просто ангельский цветочек.
Я выглянула и чуть не заорала.
Мало того, что над лесом разрастался кусок звездного неба! На акации пожухли и облетели почти все листья, она стала похожа на обгоревшего мертвеца. Та же участь постигла малину, крыжовник и розан, кусты скукожились, ветви на них стали пепельного цвета, трупики сморщенных ягод усеяли погибшую траву. По моим щекам ручьями лил пот, но я даже не находила сил обмахнуть себя полотенцем.
Я вспомнила, как мы смотрели старый документальный фильм про водородную бомбу. Судя по всему, пока я спала, у нас в саду рванул небольшой заряд. Но плачевное состояние малинника тут же перестало меня интересовать, стоило взглянуть в сторону озера.
Озеро выглядело так, будто замерзло.
Теперь мы знаем, что это не совсем верно, Дед называет это торжеством нанотехнологий и оглушительным провалом божественного разума. На наших глазах органическая материя легко переходит в неорганическую и обратно... Все это замечательно, но непонятно, как среди этого торжества выжить. 
Зато не взлетали больше противные розовые шары. Я нацепила шорты и майку, они немедленно насквозь промокли. Можно было переодеваться без конца, облегчения это не приносило. Мне необходимо было выйти на улицу, найти хоть кого-нибудь, чтобы посовещаться и выяснить, что же произошло. На площадке между этажами я остановилась и прислушалась. Где-то о стекло билась муха, тикали часы, и больше ничего. Внезапно я обнаружила, что пропал еще один, ставший уже привычным, утренний звук. Не рычала бетономешалка на стройке, и не слышались удары молотков.
И не стучали на даче Жана бильярдные шары. И не шелестело в столовой вечно включенное радио. Я потянулась к ближайшему выключателю, уже догадываясь, что сейчас произойдет. Электричество отсутствовало. Спустившись ниже, я не поленилась и обошла весь первый этаж, пытаясь запустить электроприборы. Питания не было ни в одной розетке, но холодильник в кухне еще не потек, значит, авария произошла недавно.
Авария?..
Я кинулась к телефону. Почему-то молчание коричневой трубки насторожило меня даже больше, чем отсутствие тока. По крайней мере, во все окна лупило солнце, и нехватки освещения пока не ощущалось. Я решила поискать чей-нибудь сотовый. Мой стоял на зарядке наверху. Пока поднималась наверх, поняла, что думаю только об озере. Если верить часам, Жора давно кинул якорь на середине водоема... Сотовый не ловил сеть. Батареи зарядились, но флажок антенны так и не наполнился ветерком радиоэфира. В гостиной и спальне родителей царил обычный бардак, валялись удочки и снасти. Итак, я не ошиблась, они свалили на рыбалку... На кухонном столе для меня оставили миску салата и сырники в герметичном контейнере. Мамин сотовый тоже молчал, а Жориного нигде не обнаружилось.
Я толкнула входную дверь и едва не задохнулась от кошмарного пекла. Сделать шаг из-под козырька крыльца казалось решительно невозможным, словно предстояло шагнуть в доменную печь. Под ногами хрустели мертвые дикие пчелы и бабочки. Насекомые тоже не выдержали смены климата...
Я поняла, что если не окачусь холодной водой и не прихвачу с собой бутылку газировки, то в ближайшую минуту огребу тепловой удар. Я вернулась к холодильнику и удачно вскрыла еще вполне прохладную «Росинку». Мне казалось, что я буду пить бесконечно и никогда не напьюсь. Выдула чуть ли не литр и все это время смотрела в окно. Мне показалось, что черная полоса над лесом стала шире и капельку потемнело.
Я убедила себя, что просто нервничаю, и направилась в ванную. Я даже пыталась что-то залихватское спеть по пути, но тут выяснилось, что мой голос стал заметно ниже и грубее. Я разевала рот, но вместо песни слышала гнусавое карканье. Как ни странно, я сразу догадалась, что с моими связками все в порядке. Непорядок наблюдался в атмосфере. Возможно, изменилась плотность воздушной среды, или проводимость, не могу сказать. Но петь явно больше не стоило. Несколько раз я крикнула, и крик словно донесся из соседней комнаты.
В ванной меня поджидал очередной шок. Из неплотно закрученного крана лилась струя воды. Я наклонила лицо, намеревалась подставить руки, и со всего маху отбила костяшки пальцев на левой руке. Ударила пальцы о воду, но сначала решила, что промахнулась, и попала по смесителю. Было так больно, что на глаза слезы навернулись. Я пососала ранки и только тут заметила, что струя воды не течет, а растет из крана и упирается в дно ванны. На дне растекался небольшой водоем, больше похожий на лужицу застывшего стекла.
Не веря своим глазам, я потрогала струю. Ощущение было такое, словно схватилась за теплую сосульку. Под пальцами каталась скользкая, но абсолютно сухая поверхность. Я ухватилась за «сосульку» обеими руками и попыталась сдвинуть ее с места. Затем я не поленилась, сбегала за молотком и нанесла несколько солидных ударов по застывшей воде сбоку. В результате я чуть не вывихнула себе вторую руку и чуть не разнесла, к едрене-фене, итальянский смеситель.
Я отшвырнула молоток и внимательно посмотрела на себя в зеркало, сожалея, что не знакома с тестом, позволяющим выяснить собственную психическую вменяемость. Я попробовала открыть кран над раковиной. Кран вертелся легко, но оттуда не вылилось ни капли. Настроившись на худшее, я сняла крышку с бачка унитаза. Бачок был доверху заполнен теплым льдом. Точно такой же лед виднелся и в сливном отверстии, но я туда рукой не полезла.
Зараза! В дополнение к прочим радостям мне показалось, что из кухни тянет жареным кофе. Это неопровержимо доказывало, что Эличку пора сдавать в больничку. Потому что никто у нас отродясь кофеварками не пользовался.
Я припомнила, что читала про психов. Некоторые больные живут в полной уверенности, что их разум в норме, их просто невозможно переубедить. Эта категория труднее всего поддается терапии. Похоже, мне повезло; я добровольно признала свои маленькие отклонения! Сомнений больше не осталось: я чокнулась. В противном случае пришлось бы признать, что коттедж в одночасье остался без электричества, всех видов связи, воды и канализации. Я стала думать, что лучше — безумная Эля или безумный мир? Вопрос меня настолько увлек, что я не сразу сообразила, чем заняты мои руки. Мои руки теребили пластмассовую бутылку с водой.
Внезапно это показалось мне очень важным. Вода в бутылке пребывала в самом обычном, жидком состоянии, она булькала и пузырилась. Я отправилась на кухню и попыталась открыть краны там. Нулевой эффект, зато в большом холодильнике — целых две упаковки «боржоми» и упаковка «колы». Я несколько раз переводила взгляд с бутылки на умывальник, затем озадачилась новой идеей и полезла в погреб. Света там не было, как и везде, но имелся фонарик.
В подвале тоже пахло кофе.
Когда я спускалась по узким ступенькам, донесся первый крик. Я замерла, согнувшись, но в ушах громыхали лишь удары сердца. Явно кто-то кричал, женщина или девочка, и в обычный день я не обратила бы на это внимания. Орать могут где угодно — на пляже, на теннисном корте, или даже обалдуи из детского лагеря, что на той стороне озера. По воде звуки доносятся великолепно, например, матерщина во время их футбольных матчей. Однако сегодняшнее утро язык не поворачивался назвать обычным, и женский крик продолжал звенеть во мне, как эхо оборвавшейся струны.
Я промаялась довольно долго на полусогнутых ногах, пока не затекла спина, и мое терпение было вознаграждено. Вскрикнули еще дважды, скорее всего молодая девчонка, и явно не со стороны озера. Девяносто процентов, кто-то просто баловался, но...
Но это был первый звук, донесшийся до меня из-за пределов дома.
В подвале все находилось в полной сохранности.
посветила фонариком с лесенки. Перекатывались ягодные компоты в банках, в других закрученных банках отплясывали в зарослях укропа огурчики и патиссоны. Все, что было запертым, — оставалось жидким. В подвале было немножко прохладнее, чем наверху. Я глотнула еще минералки, хотела облить голову, но вовремя представила, как вода застынет на мне. Выходя, вдруг вспомнила, зачем сюда полезла. На полке пылилась целая упаковка батареек для фонарика.
Уже забирала батарейки и тут случайно посмотрела вниз, между лесенкой и стеллажами. Ничего особенного я там разыскать не надеялась, просто показалось, что в луче фонарика мелькнуло что-то светлое. Я едва не выронила фонарик. Вообще-то я вовсе не трусиха, да и чисто у нас, никаких грызунов мама бы не потерпела. Но это была не крыса.
Пол в подвале... он изменился.
Я сюда редко спускаюсь, но четко помнила, что раньше пол покрывали потемневшие деревянные рейки, чтобы не холодно было наступать на цемент. Наш подвал — это извилистый лабиринт, протянувшийся под домом, он коридорчиками разделен на четыре большие части. На котельную, гараж, мастерскую и собственно кладовку для съедобных запасов, хотя это звучит смешно. Мы же не какие-нибудь ненормальные кулаки, вроде бабули Зиновия, чтобы превращать каждый сантиметр сада в делянку, а потом десять лет ковырять ложками задубевшее варенье. Но, приличия ради, мама живописно расставила по полкам десятка два банок с соленьями и сюда же зачем-то поместила импозантные жестянки из-под импортного печенья. Для красоты, иначе не скажешь, чтобы гости, если забредут в подвал, за нашу полную чашу порадовались.
В мастерскую из кладовой можно попасть через узкую железную дверцу, которая всегда закрыта. Впрочем, мастерская — это смех один, как и продовольственный склад. Жора там поставил станок, верстак и... никогда туда не заходит. Нечего ему ремонтировать, да и не умеет особенно. А в гараже постоянно прохлаждается мамин «фокус», потому что во дворе тесно, а в Поляны мы ездим на Жориной «карине». Гараж с мастерской тоже сообщается. Если постараться, то можно войти через ворота, которые у нас в яме, под домом, и выйти с другой стороны, через кухню, под которой я как раз сейчас и развлекалась.
Мама замужем за Георгием уже три года, и каждое лето, приезжая в поселок, я немножко грущу, что так рано выросла. Если бы мама познакомилась с Жорой лет на пять раньше, мне наверняка доставило бы колоссальное удовольствие бродить по закоулкам, чердаку и подвалу теперь уже нашего общего дома. Мы бы с Зиновием непременно устроили парочку тайных пещер и предавались там леденящим душу занятиям. Рассказывали бы друг другу истории о Черной руке или о Папочке, который женился много раз, и всякий раз у его новой жены загадочным образом пропадали детки... Нет, естественно, до замка Синей Бороды нашему особнячку далеко, но детская фантазия способна творить чудеса...
Похоже, сегодня моя фантазия зашкалила конкретно.
Я поводила фонариком из стороны в сторону и задумалась. Когда же Жора мог успеть натворить таких делов? Я не спец, но на подобную работу, как пить дать, у строителей ушел бы целый день. А я что-то не приметила отчима за работой более трудоемкой, чем открывание пивных банок. После четырех биржевых дней в городе он приезжает и оттягивается с инжиром в гамаке, а вечером чешет пузо в кресле. В первый его выходной день даже мама снижает накал стервозности и побаивается Жору трогать. А вчера как раз был первый выходной после биржевой сессии.
Но кто-то ведь залил подвальный пол свежим слоем цемента!
Реечный настил исчез. Светло-серая, слегка пупырчатая масса покрывала пол толстым слоем, доходя до середины второго снизу кирпича. Стенки в подвале кирпичные, и глубину легко просчитать. Нижняя ступенька лестницы утонула почти целиком. Я никак не могла понять, застыл цемент или нет. Перехватила фонарик в левую руку, правой взялась за перила и попыталась раскачать лестницу. Раньше лесенка слегка качалась, теперь застыла наглухо. Я могла сколько угодно рассуждать о лености своего отчима, но за сутки кто-то приготовил раствор и...
Я вернулась на кухню с ощущением легкого омерзения. Меня прямо-таки передергивало при мысли, что случилось бы, вляпайся я без фонарика в цемент! Я повторяла себе, что ничего страшного бы не случилось, помыла ноги, вот и все, но внутреннее чувство упорно твердило об обратном. Странно, что Жора не предупредил о своей внезапной подвальной активности.
Мне вдруг показалось...
Смешно, но мне показалось, что это был вовсе не цемент.

4

ПРИДЕТ БЕЛЕНЬКИЙ ВОЛЧОК —
И УКУСИТ ЗА БОЧОК...

Я уродов этих чуть не расплющил.
Корки, короче. Когда за одно утро такая шиза приключается, на дорогу уже не смотришь, шлагбаум | снес к ядреной матери. А задавил бы, таки кому теперь есть дело? Одним ментом меньше, одним больше...
Инвалидка строчит. Нехай строчит, от нас не убудет. Дед гундосит, шо так легче шукать закономерности. Нехай шукает, мне накласть. Мне не по фигу только одно: сколько там воды осталось в канистрах. Они думают, шо установили правила. Они так смекают, шо наладили порядок, козлы... Ни хрена они не понимают в порядке. Я побачу на их сраную демократию, когда вода подойдет к концу.
Глотки друг дружке выгрызут...
Это корки. Вода, как не фиг делать, имеется в соседнем коттедже. Кажись, он не затронут... Это совсем рядом, три шага до плетня, блин. Тока нема чудаков, кто на эти три шага отважится. Я бы пошел, хрен с ним, но Дед, паскуда, посулил, что не развяжет меня, пока не вернутся из разведки наши голубки. Инвалидка придет, опять будет строчить и клянчить правды для истории. Какая, на хрен, история, когда полный абзац наступил...
А начиналось утро — зашибись! Когда шиза эта полезла, успел в тачку прыгнуть, благо ключи в замке висели. Едва ворота, на хрен, не снес, тут уж не до ворот.
Потому шо я в курсах, як подобная шиза протекает. У деда по мамке, еще когда в Днепре обретались, похоже начиналось; правда, он бухал, скотина. Вначале голоса слышал, затем под кроватью ото всех ховался, а после — окончательно двинулся, мыло жрал, кастрюли прятал. Корки, короче. Вязать пришлось...
Лучше сразу сдохнуть или самому идти в диспансер сдаваться!
Я рано проснулся, я всегда рано вскакиваю, бздик такой, уже не переломишь. Еще не проснулся толком, чую — фигня какая-то вокруг. Лежу себе и думаю: ни хрена себе, эт кто ж без меня на кухне хозяйствует, кофе варит? Неужто кто-то из пацанов подорвался? И вспомнить не могу, кто со мной вчера приехал...
Но кроме кофе крутилось в воздухе еще что-то, Дрянь какая-то, сразу и не понять. Как будто под нос банку с морской капустой сунули. И взмок весь, насквозь то есть, блин...
Ща вот репу чешу — хорошо, шо Розку в городе оставил, еще ее мне тут не хватало. Сцепились бы, як пить дать, та ж коза вечно лезет, а потом, когда огребет — мне ж еще и прощения просить приходится. Вот только... Вот только кто б сказал, шо с ней в Питере ща деется...
А шо, я из полена, што ли? Не чужая ж, своя баба, хоть и дурная...
Проснулся, башка раскалывается, глаза потом заливает... И главное, не могу вспомнить, кого вчера из города захватил... Ну хоть убей, туман в башке! Постель всмятку, подушки на полу, сам поперек лежу, но вроде бы один. Хотя это не показатель... Прислушался — кажись, в душе кто-то плещется. И поет, кажись, бабским голоском. Не, у меня порядок четкий — ни одна курва на супружеское, блин, ложе посягать не смеет. Наша с Розкой официальная спальня для всех закрыта, эт святое.
В душе точно кто-то шуровал. В верхнем душе, блин. Песню я вспомнил, поет эта, Варум... Про художника, мол рисует дождь. Коряво баба пела, неправильно. Как будто припев забывала, и по новой... У меня от песни этой на всю жизнь теперь икота осталась. А сколько жизни осталось, никому не ведомо, блин...
Я козлов этих, як людей просил, на втором этаже ни к чему не прикасаться. Корки, короче... Башка гудит, даже не помню, что пили вчера. Зато доперло, кто там Розкины шампуни изводит, чья баба, то есть. Мити Маленького, или Башлакова, или Личмана. Тут я маленько остыл. Потому что вспомнил — Башлаков с бабой своей приехал, значит, телок в доме нема. Значит, культурно вчера посидели, и Митя Маленький ничего не натворил, козел старый...
Личман — один, в обнимку с компьютером, эт как два пальца. Ему, блин, гамак и ящик пива, и бухгалтерию родную, больше никого и не надо. Вот только с кем приехал Митя? Мне, в принципе, глубоко растереть было, с кем старый мудак спит, но какого черта он своих баб пустил разгуливать по дому? Ведь не сам же Митя пошел мыться, он вообще не моется, мудила...
А водорослями и кофе воняет так, что блевануть хочется!
Ну, отжался кое-как... Простыни мокрые, на мне шорты и майка — тоже мокрые, даже деньги в кармане слиплись. От кровати кое-как оторвался, из окна глядь — е-мое! Кажись утро, а опять темнеет. Потом вниз глядь — пес сбежал! Охренеть, цепь вместе с кольцом от будки оторвал и смотался! Кто Филимона не видел, можа скажет, дескать — украли собаку. Ага, блин! Ты к ему подойди сперва, как бы он сам тебя не украл!
Ну, корки, короче...
Сбежал Филимон, молча сбежал. Кто-нибудь слышал, чтобы трехлетний обученный азиат от любимого хозяина сбег? Я башкой покрутил в оконце, мало ли. Филимона сразу не приметил, зато приметил кой-чо другое. С соседским коттеджем пурга какая-то началась. В двух словах и не опишешь... Эти козлы, что поселок проектировали, они ж все через жопу сделали, как всегда, по-русски, блин. Они, блин, вместо того, штоб гнать дома в четыре улицы, растянули вверх, в гору и обозвали Сосновой и Березовой аллеями.
По аллее ползла вата.
Серая такая, мохнатая, она соседский дом и забор облепила и ползла по нашему саду. Тихо так чавкала, почти незаметно, блин. Потрескивала, шуршала як плита электрическая, когда остывает. И кофе несло именно оттуда, снаружи, а не из кухни. От ваты несло. У меня, блин, как дерьмо это заметил, клянусь — ос татки волос дыбом встали. Как будто прорвало где плотину над рекой с цементом, блин! Короче, машину Башлакова сожрало уже вполовину, а к Митиной только подбиралось. Джип, блин, ты прикинь, две тонны весом, дергался, колесами задними по гравию егозил, а передних уже не было. Эта вата серая, она... короче, она уже в салон набилась, полный салон, короче...
И тут мне хреново стало. Потому шо я побачил пятки Башлакова, они из приоткрытой дверцы джипа! торчали. Только пятки, а выше уже была сплошная вата. Башлаков в машине ночевал. Тут я вспомнил, як он ночью с бабой своей полаялся и заявил, харя пьяная, шо пойдет спать в «ниссан». Башлаков, он же как нажрется, такой мудак становится, что кабздец котенку! А я тоже был к тому моменту в зюзю, и мне по фигу стало, где кто спит. Я его туда, в «ниссан», проводил. Обнявшись шли, всего два раза упали. Еще Филимон на нас зарычал, он алкоголь не переносит, добрый пес... Был добрый пес.
Корки, короче. Застрял я в окне, ни туда, ни сюда, як мудак стою и трясусь. Натурально трясусь, блин, и даже не от страха, а с горя, шо так бесславно закончу дни в психушке. Короче, эта херня, она наползала по диагонали. У соседей там банька во дворе, и такая, типа, пристроечка для гостей. Ну, блин, из бревен, с резными прибамбасами, в русском стиле, типа, строили. Строили, да... Короче, и дом кирпичный, и все эти бревенчатые сараюхи, они... как будто расплывались Ну чисто свечки... А вместо них вверх тянулись минареты из серой ваты.
Я проморгался, даже глаза потер. О, думаю, глюки какие, запомнить надо, чтобы врачу все в деталях, блин, передать. Серые острые купола, один за другим, все больше и больше, теснятся, и небо колют. И дальше, где следующий дом раньше стоял, и еще дальше... Мне просто не видать отсюда было, из окна уже навернуться боялся. Вата в небо лезла и застывала куполами, но не такими, как у православных церквух, а острыми, словно скрученными. Я сразу про мечеть вспомнил, а после и остальные подтвердили, шо, мол, похоже. Сплошной частокол из застывших цементных куполов, вместо леса обычного. Там, где соседский дом раньше стоял, они метров по десять вымахали. Только это... Я сперва-то не понял. Как говорится, глаз видит, а не верит, блин. Короче, под ватой этой дома-то уже и не было. Потому как минареты эти до самой земли разделились промеж собой, прям как россыпи опят, на тонких ножках...
Пожалуй, метра по два в обхвате колонны получились, а между ними другие стволы виднелись, и еще, дебри, короче. И в дебрях этих, мне почудилось, шевелилось что-то белое. Вроде белого медведя...
Еле взгляд оторвал. В другую сторону глянул — там все зашибись. Березки, блин, тачки дремлют вдоль заборов, одуванчики колосятся, мамаша с сынком мелким на озеро бредут...
Тут внизу — шшварк! «Ниссан» Башлакова только задними габаритами сверкнул — и нет его. Засосало, вместе с Башлаковым, блин. Я раскис сразу, ну... типа вспомнил всяких там врачей слова, что шиза — она передается. А мне еще в изоляторе в свое время несколько раз по кумполу закатали, отлеживался в медчасти...
Тут я точно с ручника снялся.
Мозги-то от водяры не просохли еще, а протрезвел в момент. До меня вдруг дошло, что вата уже Митькиной «вольвой» закусывает и плавненько так по восточной стене дома взбирается. Метров пять до нее осталось, когда эта сволочь приподниматься начала, Натурально приподнимается, прям как морская волна. Цунами, блин, из пушистого цемента! Я секу — если еще минуту тут у окна проторчу, так накроет, на фиг, с головой.
— Митька! — ору. — Поднимайся, старый! Эй, кто еще здесь?!
Рванул в коридор, чуть не грохнулся, и первым делом — бегом к душевой. А там шипит, булькает, до сих пор кто-то развлекается. Глюки глюками, думаю, а если я сейчас живого человека не встречу, то двинусь окончательно, блин...
И заколотил в дверь ванной.
— Кто там? — засвистел я. — Эй, на минутку!..
А изнутри шумит, шипит, и песню про художника поют. Тут вроде петь перестали, но никто не отзывается. Ни хрена мне это не понравилось. Если тебя взяли, блин, в гости, в приличный дом, кормят, поят, так хоть отзовись!
Тут откуда-то снизу долетел стук. Несколько раз стукнули, как будто в дверь.
Я запарился ждать возле этой долбаной двери. Надо было забить на глухую телку, которая там прохлаждалась, и рвать когти вниз, поднимать Митю Маленького. В окно спальни, сквозь распахнутую дверь, я видел наползающую на сад серую рыхлую тень. Эта сволочь подмяла и схрумкала фонтан, с которым мы неделю мучились. Фонтан, блин, точная уменьшенная копия, как в Петергофе, хрен где такой найдешь! Роза с мудаками строителями три дня билась, пока собрали и установили, как надо...
На первом этаже снова застучали. Я прикинул, может, это Личман успел из гамака в саду выбраться и в дверь колотит? Такая вот фигня в башку лезла, прикинь...
Пропажа фонтана меня подстегнула. Отбежал назад, в коридор, и с разбегу вышиб дверь плечом. Замочек там плевый, я по инерции чуть в душевую кабину не залетел. Хорошо, что затормозил вовремя.
Это шумела не вода. И пела не Митькина баба.
«... меня ты скоро позабудешь, художник, что рисует дождь...»
Вата заняла уже добрую половину потолка в ванной комнате, но распределилась там довольно стремно. Наверное, она, как шуровала по улице единым фронтом, так и в помещениях не позволяла своим... как сказать... фрагментам, штоли, выдаваться вперед. Короче, ванная у нас большая, и эта сволочь заняла потолок ровно по диагонали, от окна до кабинки с джакузи. Поначалу я решил, что пролезла сквозь окошко, выдавила стекло. Она шипела и трещала, як приемник старый, и до ужаса смердела кофем, блин...
Эта цементная сволочь вовсе не была цементом. Тогда я ведь считал, что рехнулся, и сказал себе, что следует не дрейфить, а даже поближе изучить... ну, чтобы врачам жизнь облегчить. Идиот, ну круглый идиот! Хорошо еще, блин, лизнуть не пытался...
Глядел наверх и ни хрена не понимал. Снова не верил глазам. Дрянь вонючая на меня не нападала, плавненько так по потолку растеклась, только потолка Уже не было. Без шума, сладко похрустывая, сволочь эта сожрала крышу с черепицей и чердачные балки, и стальное, блин, перекрытие. Вата стелилась не цельным одеялом, в ней дырки здоровые появлялись, и прямо в дыру я увидел небо. Потом дыра затянулась, а ноги сами понесли меня назад. Но тут я засек, что кабинку душа еще не затронуло. Вата пузырилась, поддалась к двери, вниз не падала, однако должна была вот-вот дотянуться до края джакузи, до самой клеенки. Клеенка у нас в цветочек, желтенькая, у моей дуры Розы — все, блин, желтенькое. Насквозь не видать, но пар оттуда валил, лилась вода, вроде как шевелился! силуэт, и гнусавил бабским голоском кто-то...
«... художник, что рисует дождь, художник, чтоI рисует дождь...»
Я назад отступил. В коридоре все пока было — нормалек, в южное окно солнце лупило, на балконе! занавесочки развевались, желтенькие, блин. И с потолком пока все было в порядке.
Это Дед меня за придурка держит, но мне как-то накласть, кто шо обо мне думает, ясно? Я не такое говно, как некоторые в нашей, блин, компании. Я так подумал, что баба Митькина, или кто там моей Розке джакузи своей жопой портит, она же не виновата. Она там, дура, сидит и поет. Может, еще не просохла после бухалова вчерашнего или ширнулась чем-то. Хотя Личман и Митька Маленький с такими курвами рядом в поле не сядут, с наркошками, то бишь, но мало ли...
Ну и даже не подумал, думать там некогда, блин, особо было, а ломанулся вперед. Герой, блин, Олег Кошевой, ядрить твою!
Рванул занавеску, даже не сразу сумел ухватить,! так руки тряслись. Дернул, а она в кулаке осталась. Джакузи за клеенкой больше не отсвечивала, блин, и стенки задней тоже не было. Вместо кафеля и мраморной ванны с золочеными кранами зияла рваная дыра, два метра в диаметре, целиком забитая ватой. А из дыры торчали голые женские ноги. В смысле, не только ноги, а все остальное тоже, ниже пояса.
И неторопливо так ноги туда, в кашу серую, утягивались. Рывками, будто кто... кусал с той стороны. Как будто саранча, когда мелкую насекомую какую изловит, вот так кусками проглатывает. Ноги мокрые еще были, в пене даже, в мыле. Красивые ноги и жопа красивая, с татуировкой, и это... лобок бритый, и ногти крашеные. Я ногти хорошо так запомнил, до сих пор их вижу, не могу избавиться... Неприятно, конешна, а шо делать? Инвалидка хотела правды, вот нехай и пишет, она все записывает.
Не помню, как я оттудова выкатился, и уже на лестнице очутился. Опять же, спасло чудо, блин. Затормозил, короче, поглядел вниз с балюстрады. Митька-то, думаю, в доме, внизу спит, надо спасать пердуна старого!
«Митька, ты где?!» — кричу, а связки не слушаются...
А у меня так путево сделано... было сделано, вроде как рыцарский зал внизу, на первом, а вокруг — балкончик. Мы с Розой доспехи всякие развесили, шкуры набросали, ну прям как в замке лорда, блин. Тут я поглядел вниз и понял, что Митька Маленький уже никогда не отзовется.
— Потому что его жрал белый медведь.
Митя Маленький лежал там же, где я его определил на ночлег, — на угловом кожаном диване. Эта кожаная мебелюха обошлась мне в восемь штук гринов. Хрен найдешь такую, единичный экземпляр! И Розка, дура, тряслась над ней, как припадочная — не дай бог, кто закурит и прожжет!
Я глядел вниз, в полумрак, и... Вот пишут, мол, желудок подкатил к горлу. Желудок у меня чуть, блин, через рот наружу не вывернулся. Я глядел и хихикал, хотя ничего смешного не было. Ну, просто ржал и не мог остановиться, аж до икоты. Короче, по всему дивану разметало Митины, блин, синие кишки. Одна его голая нога до сих пор торчала из пледа, а другая, от кушенная выше колена, валялась на полу, за диваном. Седая Митькина башка свешивалась с дивана до самого пола и билась макушкой о паркет. Этот звук я и принял вначале за стук в дверь.
Медведь обернулся, задрал морду и начал приподыматься на задних лапах.
А сзади, из ванной, запели про художника, что рисует дождь. Корки, короче.
Со спины эта срань напоминала медведя. Жирная грязно-белая, пушистая такая, с толстой задницей и толстыми задними ногами, как у носорога. Ну, почти как белый мишка, сбежавший из зоосада. Он, видать, услыхал, чи шо, но оторвался от Митькиного живота и повернул морду в мою сторону. Тут я воткнулся, что эта сволочь была таким же медведем, як я — солистом Большого театра. Эт я сейчас шутю, а тогда забыл, як дышать. Назад шагнул, так и сел на ступеньку.
У него не было глаз, не было губ, и не было на морде кожи. Широкое костяное рыло, вроде свиного черепа, торчало прямо из мехового загривка и все время подергивалось из стороны в сторону. А заместо глаз из боков черепушки змеились усы. Они по комнате летали, четыре длинных уса. Такие гнутые, как у таракана, с карандаш толщиной, словно из палочек черных составленные. Они ни секунды не оставались без движения, все время шукали в воздухе вокруг себя, скользили по столу, по стеклянным полкам, по стойке с телевизором. Потом эта сволочь что-то сделала, я не сразу разобрал, шо такое, но башка целиком исчезла. Оказалось, белый умел ее втягивать, как черепаха. Он ее прятал в меховое туловище, как только усы засекали опасность. Наверное, это я на лестнице попытался встать и «напугал» эту гниду.
Заместо рта у белого свисало такое длинное, как хобот у муравьеда, с него капало на ковер... Только я, блин, крепко сомневаюсь, что хоботом мягким можно так человека на части порвать! Да хрен его знает, как верно описать? Он же башку спрятал и на задних лапах поднялся, ну точно, как саранча. Я на верхней ступеньке лестницы сидел, а гнида эта почти со мной вровень ростом разогнулась. Оказалось, что под жирным брюхом две пары толстых ног, а поверху, у самой дыры куда башка запряталась, торчали еще по три тонкие лапы с каждой стороны. Этими он перебирал очень шустро, и я сразу просек, шо не дай боже под такую лапку попасть. Все шесть складывались, як у той же самой саранчи, метра по полтора в длину, и заканчивались погаными такими черными когтями.
А хорошо, шо я с вечера по большому сходил, а то бы точно обделался...
Это мы после узнали, шо белые все верхние лапки тоже втягивать умеют, вместе с головой, и шо, когда он один, то отбиться вполне можно. А тогда я сидел на ступеньке, потом обливаясь, и глядел на шесть черных когтей, як они веером передо мной развернулись, и думал, шо бобику точно кабздец настал... Потом я краем глаза засек еще одного «медведя», он копошился в кухне. Там Роза жалюзи повесила, так из-за жалюзей сперва ус показался, а после уса выплыла харя костяная. Выплыла и в проеме застряла, застеснялась, чи шо... В передних лапках когтистых второй белый держал что-то длинное и красное, на пол с него капало. Я, короче, не сразу разобрал, шо там было, пока очки не приметил.
Второй белый закусывал Личманом. Даже очки не снял с моего бухгалтера. Главное, шо интересно, эти толстожопые были с носорога, и как они в дом попали — ни фига не понятно. Но я б еще долго раздумывал, бежать или спуститься к ним обняться, если б он меня усиком шершавым не коснулся. Это як током ударило.
Вскочил, видать, слишком резко. Второй медведь со страху башку тоже втянул, и говорит... Ага, держит половину Личмана вверх ногами, и говорит бабским голоском, делово так, словно из телика:
«... Эксперты уверены, что в среду снижение котировок замедлится. Вместе с тем представитель Центробанка выразил обеспокоенность...»
Чем он там обеспокоился, представитель банка, я не дослушал. И как только сил хватило, назад по лестнице, по коридору, до балкона, а там спрыгнул в клумбу, и ничего не сломал. Хорошо что в «мерсе» ключи в замке висели! Ворота сбил, да хрен-то с ними. Уже на аллейку вывернул, оглянулся, а ладони мокрые такие, шо по рулю скользят, и вою, оказывается, не переставая. Ну, не смеюсь уже, а вою, через нос, блин.
«... Меня не скоро позабудешь, художник, что рисует дождь...»

5

ТИХО НА СТРОЙКЕ — НИ ШУМА, НИ СТОНА,
ТОЛЬКО СОВОЧЕК ТОРЧИТ ИЗ БЕТОНА

В тот момент я еще не знала, что стало с мамой и Жорой.
Мне так и подмывало бегом припустить на озеро, но что-то подталкивало проверить одну теорию. Я перевернула маленькую магнитолу, запихала туда «дюраселы» и воткнула кассету. Хриплый голос Шуфутинского рявкнул на весь дом, так что я чуть не подпрыгнула на месте. Мысленно помолившись, я передвинула тумблер с магнитофона на радио.
Шорохи на всех диапазонах.
Физика не относится к числу моих любимых предметов, кроме того, я держала в памяти, что сошла с ума. И, тем не менее, даже тронутая, я способна отличить принцип действия сотового ретранслятора от станции среднего диапазона частот. В ближайший ретранслятор могла попасть молния, но музыка сред них частот проникает повсюду. Она катится издалека, пробегает тысячи километров, и вчера еще воздух был пропитан голосами сотен радиостанций.
Я переставила батарейки в большой музыкальный центр.
Тот же результат. Шепоты и шорохи. Похоже, какая-то ерунда приключилась в атмосфере. Наверное, придвинулся жутко сильный грозовой фронт.
В этот момент мне впервые пришли на ум слова, которые затем озвучил Зинка, — «ядерная война». Все отрубилось одновременно, потому что в Петербург угодила ракета с ядерной боеголовкой. Иначе молчание радио объяснить просто нечем. Поэтому погибли кусты, их опалило излучением...
Я уговаривала себя, что нельзя выходить из дому, что, возможно, на улице гораздо выше уровень радиации, но ноги сами несли меня наружу. Теперь я торопилась, я так спешила, что даже не заметила ожог, который оставила на моей ладони бронзовая дверная ручка. Мне необходимо было найти маму, или кого-то из взрослых соседей, чтобы поделиться догадками. Весьма вероятно, что многие спят и не подозревают о страшной опасности...
Наш сад не просто вызывал слезы, он был полностью уничтожен. С яблоньки от одного прикосновения отвалился здоровый кусок коры. Он показался мне очень сухим и развалился, не долетев до земли. Я потянула на себя ветку. Ветка толстая, а сломалась, точно сигарета. Из яблони куда-то подевалась вся вода...
Я нахлобучила панаму и побрела к калитке. Земля вдоль каменной дорожки потрескалась и побелела, как в соляной пустыне, куда-то подевались все слепни и мухи, камни обжигали пятки сквозь толстые подошвы. Я слышала только глухие шлепки своих кроссовок и собственное прерывистое дыхание. На такой жаре я дышала, как старый астматик. Я вышла через заднюю калитку на Сосновую аллею; вероятно, это и спасло меня от белых...
Но про белых потом. Сначала были розовые.
Не зря говорят, что дуракам везет; я доковыляла до самого пирса и ничего подозрительного не заметила. По дороге вниз я не встретила ни единой живой души, но с каждым шагом это занимало меня все меньше. Потому что впереди застывшей рябью блестело озеро.
Вода в озере не стала белого цвета, не превратилась в настоящий лед, она так и осталась зеленоватой, прозрачной у берегов, но отвердела, как самый крепкий булыжник. Я застряла на берегу, возле старых пирсов, оставшихся от спортивного лагеря. Ржавые сваи с остатками мостков торчали из мутного окаменевшего студня. На той стороне, в тени сосняка, рыжими мазками выделялись палатки туристов, а в самом центре покрытой мелкой рябью чаши крохотными точками возвышались три рыбачьи лодки. Мама и Жора в равной степени могли там быть и не быть...
Пот затекал мне в глаза, над головой с назойливым гудением кружили слепни.
Тут я заметила, что все это время старательно сдерживала дыхание; так порой получается непроизвольно, когда вокруг тебя очень тихо, например, в библиотеке. А когда я, наконец, чуть не померла от удушья и позволила развернуться легким, оказалось, что воздух пропитан густым ароматом жареного кофе. Пахло так сильно, словно поднесли мне дымящуюся кружку к самому носу. Однако кофе никто не варил. Два ближайших домика стояли незаселенные, а вокруг меня расстилался голый пересохший берег.
Позади раздался протяжный звук, как будто приглушенно зевнули. Я так резко обернулась, что в шее хрустнули позвонки. Сердце колотилось, как у пойманного воробушка.
Никто на меня не нападал. Над распаренными, изнемогающими от жары крышами поселка плыл розовый воздушный шар. Не очень большой, метров пять в диаметре. Он двигался так, словно с земли его кто-то тянул на ниточке, но слишком быстро и целенаправленно, учитывая полное отсутствие ветра. Я не видела того, или тех, кто его за собой волок. Я не слышала, чтобы люди перекликались, или матерились, что у нас часто одно и то же. Но присутствовала еще одна странность. Шар двигался не вдоль аллеи, а поперек, то есть таким образом, что снизу его никто физически не мог волочь. Потому что внизу были сады и заборы. Потому что тому, кто его теоретически мог тащить, пришлось бы скакать через канавы и чужие лужайки с барбекю и гамаками.
Секунду спустя из-за крыш вслед за первым возник второй шар, поменьше, за ним — третий, всего я насчитала шесть штук; они двигались точно по линейке за первым, бесшумно, никому не мешая, и оттого особенно неестественно. Пожалуй, последний шарик был не крупнее детского пляжного мяча.
С горы снова послышался протяжный вздох, разросся и оборвался. Розовые шары скрылись за облетевшими березами. Я смотрела на озеро. Мне показалось, что вдалеке, над блеском теплого льда, я узнаю сиреневый мамин свитер, старый и разношенный, специально сохраняемый для полуспортивных сумасбродных акций. Теперь я отчетливо различала три рыбацкие лодки: две деревянные и одну резиновую, в одной из деревянных лодок совершенно точно сидел человек.
Где-то на горке, среди домов, послышался неясный Дробный стук, резкие выкрики, и снова все стихло.
Привязанные веревками, возле сваи покачивались... нет, уже не покачивались, оставленные у пристани лодки. Всего четыре. Крайняя, с тентом и навес ным мотором, принадлежала Зинкиному отцу, он разрешал сыну кататься и катать меня, если мы наденем жилеты. Лодки не могли покачиваться, поскольку намертво вмерзли в лед. Хуже всего было то, что лед каким-то образом проник и внутрь лодок, заполнив их почти до середины бортов. Я отважилась и толкнула ногой корабль Зиновия — он даже не вздрогнул. Впечатление было такое, будто диверсант проковырял в каждой лодке дно. Или железо перестало быть непроницаемым для воды.
Или сиденья лодок покрывала совсем не вода...
Я спросила себя, что могло случиться с рыбаками, если озеро под ними замерзло моментально, в течение нескольких секунд. Глупее этого вопроса я ничего придумать не смогла. Я уже понимала, что еще большую глупость сморозила, отправившись на берег в гордом одиночестве. Следовало заглянуть к Зиновию, или к любому другому соседу, а не играть в «Никиту»
Я свернула направо, к новому пирсу. Пока шла, непрерывно крутила головой. Лес и солнце, и небо казались нарисованными, даже облака застыли так, как никогда не застывают. Кто в силах остановить бег облаков? Нет такого чародея, верно я говорю? Но сегодня утром облака наглухо приклеились к лазурному зениту. А ручей, впадающий в озеро между старым и новым пирсом, тоже... окаменел. Ручья я не боялась так сильно, как целого озера. Ручей и раньше был мелким и безобидным. На всякий случай я оглянулась и осторожно присела над самой водой.
Вода в ручье замерзла на лету. Ручеек в этом месте буквально вскипает, подпрыгивает и кидается вниз, потому что кто-то придумал сделать подобие порожка — вкопал на пути ручейка пару здоровенных бетонных шпал... Ручей так и прогнулся напряженной полированной волной. На глубине в несколько сантиметров застыли мальки, длинноногий паучок висел с добычей в челюстях, так и не успев вынырнуть, пара головастиков смотрели выпученными глазками с каменистого дна.
От жары у меня начиналась пульсация в ушах. Волосы намокли от пота. Я казалась себе грязной, как последний шахтер.
И до рвоты, до отвращения воняло жареным кофе.
Как поступил бы нормальный человек? Плюнул бы на ручей, на лягушек и со всех ног припустил бы... Куда — это уже неважно. Последующие события показали, что человек нормальный бежит, не разбирая дороги. Как поступила безумная Эля? Стараясь дышать ртом, я в сто первый раз оглянулась на поселок. И обрадовалась, потому что увидела дым, идущий из трубы, и даже увидела людей. Двое мужчин стояли на аллее, возле крайнего дома, и смотрели на озеро. В этот момент меня пребольно укусил слепень, лишний раз доказав, что все это происходит не во сне.
Не было никакого ядерного взрыва, раз кусались слепни.
Я смотрела вверх, на ручей, смотрела, как змейка из теплого хрусталя извивается среди сосен, среди художественно раскиданных валунов, и ныряет в трубу под красным забором, окружающим поселок. Я смотрела долго, а потом моя рука сама потянулась в карман рюкзачка. Я отвинтила пробку с бутылки и вылила немножко газировки прямо над головастиками.
Она превратилась в лед еще быстрее, чем достигла застывшей волны ручья.
Наверное, я все-таки вскрикнула, когда это случилось, не помню. В ту секунду я поняла, что воду надо беречь. Я поняла, что вода, оставленная без присмотра, прекращает быть собой. Судорожным движением я закрутила пробку, но в бутылке, к счастью, все оставалось по-прежнему. Сама того не желая, я начала припоминать, сколько бутылок осталось в холодильнике. Кто мог знать, как ведут себя другие жидкости?
Наконец, я оставила ручей в покое. Новый пирс далеко выдается в воду буквой «г», на дальнем его конце валялись чьи-то ласты и желтая футболка, а гораздо ближе лежало разостланное одеяло, на нем — книжка и несколько детских игрушек. То есть вблизи должны были находиться, как минимум, трое. Обладатель ласт и мамаша с ребенком.
Я стояла, как полная дура, и глазела на женские мелочи и сиреневый сарафанчик, придавленный бутылкой лимонада. Глазела до тех пор, пока чернота на небе не перешла в наступление. Солнце все так же жарило, но темные тени залегли между недостроенными коробками коттеджей, а дальний берег озера словно покрылся дымкой.
Для психопатки я неплохо соображала. Я догадалась, кому принадлежат тряпки на пирсе. Четвертый дом по Сосновой аллее, приятная, тихая такая женщина лет тридцати, а сыну ее года четыре. Ее муж был гораздо старше и даже в поселок приезжал с охраной. Наверное, бандюган порядочный, то бишь крупный предприниматель.
Женщина, уплывшая вместе с маленьким ребенком, и мужчина, ушедший купаться без ласт и маски. Теперь я разглядела и маску возле его желтой футболки. Я вдыхала кофейную дрянь, я вся пропиталась кофе. Я следила за тем, как над лесом, вопреки всем законам, опускаются сумерки, и совершенно не хотела вступать на мостки.
То есть меня ни капельки не тянуло увидеть то, что могло оказаться под водой.
Нормальные люди давно бы разбежались, а ненормальная Эля шагнула на прогретый деревянный настил. Замечательные доски, очень толстые, крепкие и прекрасно зашкурены; между ними, в щели, за мной следила вода.
Я не слышала ровным счетом ничего, кроме собственных шагов. Мужчины, ранее стоявшие на пригорке, куда-то свалили, зато послышался шум мотора. Мотор звучал очень странно, примерно как звучит в небе самолет.
Я прошла по мосткам всего пять шагов, когда почувствовала, что дальше идти не стоит. И проверять, кто это там на лодке в самом центре озера, тоже не стоит, если хочу остаться в живых. Пока еще глубина теплого льда подо мной не превышала сорока сантиметров, отчетливо различалась каждая песчинка и склонившиеся на одну сторону водоросли.
Что-то там светлело в воде, по другую сторону пирса.
Я сказала себе, что пройду еще совсем чуть-чуть, только до одеяла. Только дойду до одеяла и посмотрю сверху, не случилось ли чего плохого. Далекие лодочки в центре озера не двигались, лес тоже застыл, только мухи и стрекозы оживляли тишину.
Не было птиц. Летала всякая мелкая дрянь, но только не птицы.
Кажется, из зеленоватого ребристого зеркала воды что-то торчало. Наверное, женщина перед тем как убежать отсюда, случайно уронила в воду кепочку своего сына. Она заметила, что с водой творится какая-то ерунда, схватила сына в охапку и рванула домой.
Я забыла, что надо дышать, и снова наглоталась кофейного смрада. В поселке третий раз закричала женщина. От ее крика я чуть не свалилась вниз. Голые пятки буквально хлюпали в кроссовках, даже сквозь толстые подошвы ощущались раскаленные доски пирса. Они слегка поскрипывали; мне казалось, что я слышу, как расслаивается от жары древесина.
На одеяле помимо книжки, солнцезащитных очков и контейнера с виноградом сверкала лакированным ремешком одинокая красная босоножка. Другой рядом нигде не было.
Эличка сделала еще один шаг.
Я вела себя, как человек, которого кинули на лохотроне. Все вокруг давно смеются и показывают пальцем, а он стоит и убеждает себя, что сейчас недоразумение разъяснится и ему с извинениями вернут деньги... Вот так и я упрямо убеждала себя, что мамаша схватила ребенка в охапку и рванула домой в одной босоножке.
Там, посреди озера, уже тяжело было что-то разглядеть. Стремительно темнело, я даже испугалась, что останусь тут в полном мраке. Я никогда не видела солнечного затмения, но сейчас, похоже, дело к тому и шло. Самое забавное, что с солнышком не происходило ничего трагического. Оно мирно сияло в голубой половине неба, но впечатление складывалось такое, будто кто-то невидимый, один за другим, вставлял между небом и землей плотные фильтры.
Я сказала себе, что мама и Жора, скорее всего, отправились рыбачить на соседнее, на Белое озеро. Чего им здесь торчать, в нашем пруду, где три дохлых карася друг за другом гоняются?
Белое озеро. Неужто они туда поперлись? А вдруг там... тоже «лед»?
Ядовито-красная босоножка на одеяле дразнила меня. Обволакивающий запах кофе. Снова томный вздох над поселком, и чуть дальше, над лесом. Темнеющий на глазах солнечный диск.
Соседнее озеро в двух километрах, но ручей тоже замерз. Я однозначно сошла с ума. Как далеко это могло распространиться? Как далеко нет воды? И как долго простоят без воды деревья?.. Что-то светлое, похожее на кепочку, просвечивает под окаменевшей рябью.
Я сделала еще шаг.
Почему я не убежала? Почему я не начала орать и звать на помощь? Почему я не начала биться в истерике? Бог его ведает; может быть, я бесчувственная... Может быть, я уже успела отрастить горб-яйцо, такое же, как у мамы.
Я вынуждена была ухватиться за поручень. Мать мальчика находилась неподалеку, но помочь четырехлетнему сыну ничем не могла. С мостков в сгущавшемся сумраке я ясно различала лишь ее голую ногу во второй красной босоножке. Очень далеко, метрах в трех. Казалось, что женщина с разбега прыгнула в воду и повисла там, как заколдованная принцесса.
Или как муха в янтаре.
Меня затошнило — то ли от кофейной вони, то ли от всего вместе.
Потому что женщина не прыгнула по своей воле. Ее сдернули с одеяла, сдернули с такой силой, что с ноги свалилась обувь. Наверное, мы так никогда и не узнаем, каким образом «новая» вода утаскивает свои жертвы. Те, кто это видел, уже ничего не расскажут. Наверное, я никогда не узнаю, что случилось с мамой, но в тот миг, признаюсь, про маму я забыла.
Снизу, из тусклой пропасти, ко мне тянул ручки ребенок в голубеньких трусиках и кепочке. Видимо, его утащило так быстро, что ребенок не успел даже испугаться. Он смеялся, распахивая рот, а маленький совочек в его правой руке торчал над водой.
Я до сих пор надеюсь, что все они умерли легко.
Тут внутри меня что-то выключилось, я заорала и рванула на берег. Я бежала, не останавливаясь, уже в полном мраке, не разбирая дороги. Наверное, ноги сами несли меня домой, только до дому сразу добежать не получилось. Я голосила на ходу, а может, мне только показалось, что голосила, но охрипла здорово.
Бежала, пока с размаху не воткнулась в живот милиционеру. Он меня схватил за руки и сжал больно словно клещами, и закричал прямо в ухо. Какое-то время я ничего не соображала, перебирала ногами и рвалась, а потом до меня дошло, что в поселке — настоящая милиция.
Я хотела ему рассказать все сразу, но в легких совсем не осталось воздуха, я кашляла и хрипела, как испорченный патефон, и почти не различала в темноте его лица, пока позади, из-за шлагбаума, не выкатилось с треском что-то черное, большое...
Черный «мерседес» Жана Сергеевича, соседа через аллею, только я его в темноте не сразу узнала, потому что перед весь был всмятку, и бампер с номером по земле волочился, и фары выбиты...
Жан Сергеевич — он вообще-то довольно мерзкий. Мерзкий трутень, но, само собой, это слова не мои, а мамины. Он трутень потому, что у него свой рынок с контейнерами, а сам ничего не делает, только собирает дань с торговцев и богатеет. Мамин Жора с ней поспорил как-то, что рынков без хозяев не бывает, что кто-то же должен все организовать и наладить, но мама ему живенько рот заткнула. Потому что она тут в три раза дольше живет и лучше всех знает. Оказалось, у мамы был знакомый из криминала, он точно знал, что этот самый Жан Сергеевич раньше простым рэкетиром ходил, его ранили даже, и в тюрьму дважды забирали, но срок так и не дали. А потом он из рядовых рэкетиров вырос до начальника. А когда был кризис в девяносто восьмом году, их мафия заставила настоящих хозяев рынка переписать документы, и Жан Сергеевич быстренько стал честным капиталистом. То есть мафия забрала рынок как бы за долги, но мамин приятель намекал, что история темная, и хозяев рынка просто запугали, а кого-то избили так, что человек навсегда стал инвалидом...
Такой вот Жан Сергеевич. Но мне он ничего плохого не сделал, а его гражданская жена, тетя Роза, как-то подарила мне огромный настенный календарь. Наверное, она меня жалеет, из-за уродства. Мама говорит, что «этот уголовник» устраивает оргии. Это правда, часто у него во дворе полно машин; они орут и купаются ночью... Вчера, кажется, тоже орали, но мне не до них было, я своего пламенного Ромео в беседке поджидала...
В самую последнюю секунду мы отпрыгнули в сторону; оказалось, что шлагбаум сломан, а «мерседес» несется прямо на нас, и милиционер закричал ему «стой»!.. А он заскрипел тормозами страшно, и зад занесло влево, но открылась первой левая дверца, и вылез дедушка. Дедушку я не сразу узнала, темно очень было, он один из домов на Сосновой аллее охранял. Он машину обежал кругом и стал дергать водительскую дверь. А милиционер побежал ему помогать, вдвоем они дверцу открыли, она вся мятая оказалась, просто в темноте сразу не понять было.
И Жан Сергеевич выпал на асфальт.

6

МЧИТСЯ МНЕ НАПЕРЕРЕЗ 600-й «МЕРСЕДЕС» —
МОЙ АСФАЛЬТОВЫЙ КАТОК ПОНАДЕЖНЕЕ, БРАТОК!

Корки, короче. Я погнал по нижней дороге, в объезд озера. Вот сам не знаю, почему мне та дорожка больше по вкусу, хотя корней на ней не меньше... Гоню и гоню, и чую, шо подвеске кабздец придет, и шо до асфальта не дотяну на хрен, глушитель на дороге оставлю, а остановиться не могу... Ну нету сил ногу с педали скинуть, точно приросла, блин! И назад все время оглянуться тянет, и сосны перед носом так и пляшут, только успеваю пот с ресниц смахивать.
Шо запомнил, так это уроды какие-то палаток наставили, на откосе самом, у лагеря детского. В другой день я бы их шуганул, туристы хреновы, блин! Им ведь трошки волю дай, так мигом на нашу сторону переплывут и сделают такой вид, шо забору нашего не бачили. Ага, уже приплывали такие уроды! А после, когда их собака сторожей назад в озеро загнала, вопили, шо до властей дойдут и так не оставят...
Корки, короче, а не народ. Потому я, хоть и гнал очертя башку, уродов этих, в красных палатках, засек. Козлы бритые, повысовывались, один губастый, мне рожу скорчил, типа, шумно ему, говнюку. Потом — шшварк! Шишкой здоровенной в стекло запулили. Ну ни хрена себе, где это видано, блин?!
Пятка у меня сама на педаль легла, по инерции, но я сдержался. Только на повороте самом, пока руль выкручивал, еще раз обернулся.
Этот кретин кидал, тот, шо мне язык показывал. Сосунок, блин, а наглый, как танк, глазенки водянистые. Убил бы сукина сына, но некогда!
Ну некогда мне было, а жаль... Может, если бы тогда вылез, палатки бы их посшибал, иначе бы обернулось? Ерунда это все, конечно, но хрен его знает...
Корки, короче. Запомнил я шишку и глазенки наглые.
А потом стало некогда рассуждать, еле успевал в повороты вписываться. Если бы темнеть вдруг не начало, я бы заметил стекло. Уже задами пионерлагерь проскочил, там поровнее пошло, накатано вдоль болота. Навстречу — никого, ну, блин, и втопил до упора! Я фары врубил, но слишком поздно оказалось. Сразу же вижу — навстречу фары летят! А как раз второй спуск по прямой начинался, по косогору, там бор прореженный, далеко видать, только все темнее и темнее становилось. Я никак врубиться не мог, что там на небе творится, то ли туча такая черная, чи шо...
И вдруг — разом стемнело. Я гадом буду — только вперед и смотрел, никуда больше, чтобы в кювет на скорости не завалиться, там сразу смерть, потому шо пни вывернутые, корнями наружу...
А мне в рожу — фары из темноты. А скорость на прямом участке — за восемьдесят. А может, и сто, я не смотрел.
Подушка, конешна, сработала, блин. Только я все равно от удара вырубился. Если бы не подушка — вообще каюк настал бы. Последнее, шо помню, — это как пол сминался и педали по ногам стукнули. Представил только, что зараз ноги оторвет, и вырубился.
Очухался — тишина, во рту кровищи полно, щеку прикусил или зуб выбил. Рука правая болит так, шо приподнять не могу, но ноги вроде целы. Ногами двигаю кое-как. И дышать тяжко, потому как харей в подушку ткнулся.
И тут слышу, вроде скребутся снаружи. Это Дед пришел, но я тогда не знал и заорал, как порося под ножом. Я решил, что это медведь белый ща мне хоботом мозги высосет...
— Товарищ, вы живы там? — спросил Дед.
Ну, корки, короче. Товарища себе нашел! Сам не пойму, как я его узнал. Видел-то всего раза три, и то издаля, нужен он мне больно! Я до сих пор толком не могу запомнить, як его кличут, то ли Сан Лексеевич, то ли Лексей Александрыч. Он с бидоном и палочкой, и в сапожках, ну чисто — леший. А запомнил его только потому, шо он истопником чи вроде как сторожем к соседям нанялся. Как раз к тому, справа, хату которого прежде моей ватой облепило.
— Я-то живой, — отвечаю. — А как они?
— Кто «они»? — Дед ножик достал, кое-как подушку распороли, хоть воздуха вдохнул нормально. Волосы все в стекле, блин, башка в порезах, рука болит, из носу юшка потекла...
А главное — не различаю ничего, шо там впереди. Капот, блин, дыбом встал. Бензином воняет, корки, короче, я сразу усек, что машину на свалку можно гнать. Но стоит на дороге, ты прикинь! Помолился про себя, ключ крутанул — завелась, блин! Хрипло так, и шо-то там залязгало в движке, но завелась, дрянь такая!
Дед мне руку подал, кое-как начали выгружаться. Дверцу перекосило, стойка ушла назад сантиметров на десять, торпеду порвало, но приборы светятся! Выгрузились, блин, жопой в сосновые иголки. Ноги совсем ослабели, не могу встать. Хорошо еще сумрачно, не так заметно, как я в бабу превращаюсь.
— Слышь, старый! — говорю. — Шо ты мне пургу гонишь? Где люди с той машины, с которой мы поцеловались? Я гадом буду, сама она уехать не смогла бы после такого лобового...
— Нет никого, — говорит Дед. — Там стекло.
И помог мне вертикаль принять. С минуту я пялился на пустую дорогу. Никакой тачкой впереди и не пахло, и заховать ее было негде. Нас окружали плоский, как стол, черничный склон, и шеренги редких сосен. Мне почудилось, что вдали, над кронами, пролетел розовый аэростат, но когда я глянул еще раз, ничего там не летало.
Померещилось, видать...
«Мерседес» застыл с разбитой мордой посреди ровной тропы. Судя по вскопанным колеям от колес меня отшвырнуло назад на пару метров и развернуло боком. Багажником я ткнулся в кочку и потому не слетел на обочину. Все могло бы закончиться полным абзацем, но повезло. Офигительно повезло, подумал я и снова рюхнулся на задницу. Сижу, пузыри пускаю и чувствую, что скоро опять вырублюсь. Мутило сильно, ребра ныли так, что не вдохнуть, и словно хрустнуло что-то в голове. И ноги не держали, хоть тресни.
Старикан не соврал, там было стекло.
Я его не сразу разглядел, потому что повернулся неловко и от боли в плече едва сознание не потерял. А еще я решил, что оглох, такая тишина повисла. Ни дятла, ни кукушки долбаной, ни ветерка, чтобы шумело по верхам. Стекло отсвечивало самую капельку, если смотреть против солнца. Оно поднималось выше деревьев, уж не знаю, насколько высоко, и потихоньку сползало по склону. Оно пропускало сквозь себя деревья и кусты, и камни, но почему-то отшвырнуло мою тачку. Или меня вместе с тачкой. Стеклянная, блин, стена. Только замечать ее сразу я навострился гораздо позже.
— Взгляните, если вас не затруднит, — позвал истопник, а сам ползает на коленках посреди дороги. — Вы согласны, что стукнулись здесь?
Хоть убей, я не врубался, чего от меня старый хрыч добивается. Я повернул шею, чтобы посмотреть на «мерс». Кажется, я ее поворачивал минут десять. Глядел на любимого железного, блин, коня и думал, что на такой тачке мне до города не доехать. Удар пришелся не совсем в лоб, левый амортизатор накрылся однозначно, и шаровая держалась чудом. Арку буквально притерло к резине, крыло смялось гармошкой, из-под капота стучали подозрительно черные капли. Гидроусилителю пришел кабздец, радиатор активно удобрял дорогу кипящим антифризом, и воняло этой грушевой дрянью для поливки стекол. Даже запах кофе перебило. Хорошая была машина.
Я выплюнул юшку и на полусогнутых заковылял к Деду. По пути чуть не стошнило, и мухи перед глазами прыгали.
Шмякнулся я именно там, где он показывал, без базара! Среди шишек и корней куски бампера валялись и остатки фар. Только обо что шмякнулся — непонятно.
— Стекло, — сказал Дед. — Оно разбегается, но вы его догнали.
— Разбегается? — на всякий случай я снова присел. И подальше от старикана отодвинулся. Я еще не вполне окреп, чтобы отбиться от умалишенного.
— Согласен, термин неточен, и недостаточно данных, чтобы утверждать с уверенностью, — резво заквохтал Дед. — Я слежу за ним не так давно. Где-то оно удаляется от условного центра со скоростью бегущего человека, а где-то тащится по крошке в час. Несомненно одно: это граница некоей области либо зоны, и зона расширяется, имея центр примерно в районе северной оконечности Белого озера... Но это весьма приблизительно... Или разбегается, как вам удобнее... На данном участке вам повезло, граница скользит достаточно быстро. Поэтому удар получился не слишком сильный и слегка по касательной. Даже на большой скорости вы догнали стекло с трудом.
— Догнал стекло?
— Именно. Хотя я не уверен, что данный феномен можно назвать стеклом. Скорее двусторонним зеркалом... Я бы даже рискнул предположить, что мы имеем дело с пресловутой «кротовой норой», н-да... Вам здорово повезло, что вас просто оттолкнуло назад.
— Какая еще, блин, нора?!
— Это, гм... релятивистский термин, обозначающий пространственно-временную аномалию в точке скопления больших масс материи. — Дед по-доброму посмотрел на меня и поправился. — Черная дыра, так проще?
Он поставил свой бидончик, чтобы ягода не высыпалась, и резво пробежался вниз по склону. Я сидел враскоряку, промокнув от пота, сплевывал кровь и гадал, появится ли хоть кто-нибудь нормальный на этой дороге. Локтем старался не шевелить, хотя уже понял — перелома вроде нет. Зато оказалось, что жутко болит левая коленка, аж в глазах потемнело, когда резко разогнулся.
— А я гляжу, несется кто-то, — шепелявил Лексей Саныч, или как его там, пока мы меня обратно в салон запихивали. — Гляжу, что далеко, ну никак мне не успеть вас предупредить... Уж я бежал, кричал, а вы и не приметили...
— Постой, отец! — От таких слов я аж затрясся. — Так ты шо, давно тут бродишь? Ты шо, заранее знал про фигню эту? Ну... про стекло, про нору?
— Часа три назад наткнулся. — Он почесал в затылке, спокойно так, будто я его о дожде спрашивал. — Вот, пройтись до станции решил пешочком, заодно ягод пособирать. У вас, кажется, губа разбита, возьмите мой платок... Павел на три дня приехал, отпустил меня в город. После нашего воздуха поселкового, сами понимаете, в автобусе трястись никакой радости...
— И что?.. — Во рту у меня словно месяц не было воды. Смешно сказать, но прямо я ему вопрос задать боялся. — И что там, на станции?
— Оно везде, — просто ответил Дед. Вокруг уже стало так темно, что я почти не различал его лица. — Я наткнулся на стену, когда почти добрался до платформы. Я увидел впереди убегающих белок, потом выдр... Они прыгали через пути, убегали от стекла, они чуяли опасность. А мы каким-то образом сразу оказались внутри...
— Почему внутри? Кто сказал, что с другой стороны нет такой же параши? — Про себя я твердо решил, что если тачка поедет, Деда надо непременно прихватить с собой. Если мне совсем хреново будет, так хоть руль вывернет. Хоть он и шизнутый, но помочь сумеет...
— Нет ветра, — сказал он. — Не просто нет ветра, а полный штиль, уже три часа. И температура растет, вы чувствуете? Мы как будто под компрессом, под колпаком, все сильнее влияние парникового эффекта. Это стекло, оно вокруг и сверху... Я считаю, что нам совершенно необходимо найти людей и вместе отправиться к Белому озеру...
— Слышь, отец! — позвал я. — Полезай в машину, я тебе заплачу. Худо мне, втыкаешься? Видать, трахнулся башкой. Боюсь один ехать. До больнички какой дотянем или хотя бы до телефона. Я свой не взял...
— Это не сотрясение.
— А?...
— Я говорю, что ваша голова болит не от удара. Что-то новое в атмосфере, изменился состав воздуха. Мне тоже было нехорошо, и рвота, но потом улеглось. У вас нет ощущения, что воздух газированный?
— Шо-то ты гонишь, отец... — Я осторожно пошевелил ноздрями, но не учуял ничего, кроме смолы и грушевой «вонючки» для стекол. А еще было жарко, очень жарко.
Я подумал, говорить ли ему о белых «медведях» и о том, что с домом, где его сторожка, сделалось, и решил, что лучше заткнуться. Хватит нам того, что живы пока остались.
— Вы не поняли, — ласково так сказал Дед. — Вперед ехать нельзя. Там никого больше нет. Второй раз стекло может вас убить. Я был на станции, там полно трупов...
Я даже не врубился сначала, что он такое лопочет. И тут сквозь темноту в последний раз проглянуло солнце и показались шары. Розовые шары летели вдоль отступающей прозрачной границы, с нашей стороны. Стекло и правда убегало довольно резво, быстрее пешехода. Без единого звука катилась по лесу прозрачная стена, или не совсем прозрачная... Просто становилось все темнее, и я не был уверен, что мне не показалось...
— Ага, вы тоже заметили? — Старикан показал вниз, в сторону шоссе. — Именно то, о чем я вам говорил. Приблизительно раз в семнадцать минут оно приобретает зеркальную окраску, это сигнализирует об опасности. Я шел вдоль стекла три часа, дьявольски устал, стоптал все ноги... Все это время я двигался по расширяющейся спирали. Встречались места, где я не мог догнать границу, но чаще она двигалась медленно. Иногда и вовсе застывала...
— Отец, ты больной? — без подкола спросил я. — Ты шо, три часа тут шнырял и не пересрался?
Он уставился на меня и заморгал. Туповатый «келдыш» попался, сразу видно!
— Вы имеете в виду, почему я не напуган? Смею уверить, я весьма и весьма напуган. Но если уткнуться носом в землю и закрыть голову руками, от этого ведь не станет легче?
Он смахнул иголки с колен.
— Залезай, — сказал я. — Поедем назад... Рискнем по верхней дороге.
— Есть вероятность, что там еще хуже...
Старый придурок начинал меня бесить своими учеными оборотами.
— Это почему?
— Это только гипотеза... — Он вынул из кармашка очки протер их и снова сунул в карман. — Я забирался на дерево. Со стороны Белого озера горит лес, и стекло непрозрачное...
— Что с того? Но мы же можем хотя бы попробовать! У меня башка чугунная, понимаешь? Не xoчу один гнать...
— Попробовать можем, — без энтузиазма кивнул Дед. — Когда появляется отражение, оно атакует... pежет встреченный объект, как масло, под самыми разными углами. Словно невидимая гильотина, понимаете? Отрезанные части исчезают, но это еще не все...
— Что еще?.. — Про отрезанные части я бы сам мог ему порассказать, но решил дослушать, а заодно разобраться со зрением. Почти наверняка этот Лексей Лексеич, или как его, тронулся мозгами, но злить его пока не стоило. Пусть базарит...
Там внизу, метрах в двадцати, на дорожке, куда я не доехал, расплывалось черное пятно. Сначала это было похоже на кусок бампера, затем — на забытый плащ и на нефтяную лужу. Хрен его знает, я близко нефтяных луж не встречал, но эта зараза росла в размерах.
— Слышь, дед, как тебя, погляди!
— Опа, очередная новинка...
— И вон там... — Я показал еще ниже по склону. Еще две черные лужи растеклись и застыли почти правильными кругами, метра по два в диаметре. Хотя с такого расстояния точно было не разглядеть.
Мне показалось, что стало еще темнее, и воздух... Черт, старикан был прав, воздух точно шипел в легких, как крепкая газировка. Горячая, блин, газировка.
— Дед, похоже, мы на пару шизнулись? — предположил я.
— Как будто люки, да? — Он сделал несколько шагов по дорожке, но потом одумался и вернулся. — Люки... Вот только куда они ведут?
Я подумал, что знаю, куда, но вслух не скажу.
— Хорошо бы прокатиться до Белого, — затянул свою песню старикан. — Хотя бы краем глаза взглянуть, что же там взорвалось...
— Дед, вались в тачку, надоел ты мне! Будешь нудить — оставлю на дороге! И поедем назад, в поселок. Вперед все равно никак...
Он мигом заткнулся и послушно залез в машину. Правда, пассажирская дверца перестала закрываться, пришлось деду всю дорогу придерживать ее рукой. Я тронул с места; одной рукой крутить баранку оказалось чертовски тяжело. Помпа гидроусилителя приказала долго жить. Предстояло развернуться на полосе шириной меньше трех метров.
— Думаешь, потравили нас?
— Для отравления галлюцинации слишком четкие... Я был бы рад предположить, что все это мерещится мне одному, но я встретил вас, и встречал других... Там, на станции, я видел, что стало с теленком.
— С теленком?
— С теленком. Он не мог убежать, хотя очень хотел. Наверное, он мычал, но сквозь стекло не слышно. Вы обратили внимание, как тихо? Это оттого, что граница не пропускает звуки. Поэтому я и склонен считать, что мы внутри. Когда оно прозрачно, тогда пропускает мелкую живность. На станции я видел теленка и видел клетки с курами. Куры были в порядке, а теленка разрезало пополам. Оно каким-то образом реагирует на скопление живых целей.
— Пополам? — Мне припомнились голые женские ноги, торчащие из серой ваты.
Мы медленно взбирались обратно в гору. Я уже не был точно уверен, чего хочу больше — прорваться к шоссе нижней дорогой или снова увидеть поселок. Мотор хрипел, но слушался.
— На Белом озере детский лагерь и фазенда лесника, — бубнил дед. — Вероятно, им нужна помощь... — Трупы, — вспомнил я. — Где трупы? Какие трупы?
Мы базарили, как два конченых психопата.
— На станции, — оживился старикан. — Я вышел на станцию почти вплотную за стеклом. Оно там двигалось очень медленно. Теленка разрезало по диагонали, почти пополам, представляете? И передняя его часть исчезла. Я видел его целым, а спустя секунду только зад, представляете?
— Представляю, — сказал я. — Слышь, отец, ты за мной посматривай, ладно? Если шо, ключ повернешь...
Хотя, если честно, башка уже не кружилась, как раньше. Я почти оклемался и стал думать, что «келдыш» прав. Это не от удара; какая-то гадость была распылена в воздухе. Глюки, сказал я себе, як пить дать, глюки. Потравили нас химией, вот медведи с хоботами и мерещатся. Мне бы только до телефона доползти...
— Там были люди... — Дед снова затянул свою песню. Он говорил словно через силу, словно убеждал себя, что обязан мне все рассказать. — Некоторых стекло пропустило, представляете? Они очутились на нашей стороне и даже не заметили. А от других остались только ноги. Там стояла очередь, возле киоска, представляете? Стекло прошло, и осталась очередь из одних ног, они потом упали... Оно резало избирательно, в десятке метров от ларька две девочки уцелели... Я кричал им, пытался предупредить, но с той стороны меня не видели и не слышали. У меня вообще сложилось впечатление, что с той стороны границы все воспринимается несколько иным образом...
Я хотел ему сказать, чтобы заткнул пасть, но тут он сам выдохся. В метре от обочины, прямо посреди черничника, набирал силу очередной черный люк. Теперь мы могли разглядеть эту дрянь вблизи. Настоящий люк, даже слегка рифленая поверхность, очень похожая на чугун, только здоровенный, блин. Если бы мы не видели раньше, как они растут, я бы решил, что круглую железяку просто выронили с грузовика.
Наверное, пока она росла и была жидкой, то просто сожрала траву и кустики... и даже откусила сосенку. Сосенку я заметил только теперь. Аккуратно так подрезанная под самый корешок, лежала в стороне. Откатилась немножко, короче. Но пенька и в помине не было. А люк подсох, и теперь на него сверху иголки, шишки всякие сыпались. Корки, короче, натуральная ракетная, блин, шахта...
— Давно сформировался, — хрипло произнес у меня над ухом Дед. — Если вы не возражаете, я бы вышел, и...
— Возражаю, — сказал я и нажал на педаль.
Я бы предпочел сунуть волыну в рот, чем потрогать пальцем эту черную парашу. А еще я представил, что будет, если следующий люк затвердеет посреди тропы.
— Слышь, отец, ты шо, Келдыш, блин? Шо ты лезешь, куда тебя не звали?
— Мне неловко об этом упоминать, но... Я действительно много лет отработал на кафедре физики...
— То-то, я слышу, пальцы разгибаешь... А какого хрена к Павлу нанялся?
— Наука вся в прошлом, — он лыбился кривенько, вроде как виновато. — У меня астма разыгралась... Поддался, знаете, прочитал объявление, что в загородный дом требуется сторож-истопник, с проживанием...
Мы выкатились обратно к озеру. Чмырей этих, возле палаток, не было, но мне показалось, что вроде бы кто-то купался недалеко от берега.
— Почему мы остановились? — спросил Дед.
— Потому что. Помолчи минуту, как человека прошу!
К озеру выкатились, а не светлее ни фига. Сосняк расступился, и я, наконец, рассмотрел, блин, шо такое на небе творится. Мама родная, там натуральное затмение началось, звездочки моргают, ну корки, одним словом.
Шо там на нашей Сосновой аллее деется, отсюда было не видать, но огоньки мелькали, и крики доносились, вроде как даже со смешком. Электричество в поселке пропало, это к гадалке не ходи, но мне на электричество глубоко положить было. Я думал о своем: что было глюками, а что — нет? Раз людишки живы и смеются, стало быть, никаких белых медведей в поселке нету...
А обо что я тачку разбил?
— Вы боитесь заезжать в поселок? — допетрил дед. — А что там случилось?
— Ни хрена я не боюсь! — разозлился я и свернул к воротам.
Короче, как пацан, поддался на «слабо». Свернул бы, как сразу хотел, к верхней дороге, глядишь — прорвались бы. Но не свернул и угодил во все это дерьмо вторично.
Мы проскочили под шлагбаум, и тут на меня снова накатила тошнота. Не помню, как по тормозам дал и наружу выкатился...
Их двое было, чмырей этих ментовских — блондинчик, сопляк совсем, а второй — лимита сраная, по харе видать, красный, весь в прыщах, и озирался, будто слямзил что-то. Впрочем, я не удивился бы, что так и есть, от говнюков этих еще не того дождешься. За компанию менты волокли цыгана помятого, в желтом свитере. Это я после разглядел, что он в желтом, когда второй раз малость того... рассвело. Он и не цыган оказался, а шабашник, даг, что ли, их шайка у писателя флигель поднимала. Я так с ходу врубился, что менты на дага этого висяка какого скинуть хотят, но меня, орлы, от понятых увольте!
Тут такое, на хрен, из стен лезет, какой я вам понятой, блин?!..
Он мне машет — мол, стоять! Я грю — ни хрена себе, сопля такая, сержант сраный мне будет указывать, где мне стоять. Я ваще конкретно не просек, какого хрена эти чувырлы у нас в поселке забыли, нечего им тут отсвечивать рожами своими, нехай на дорогах порядок налаживают...
— Чего тебе? — говорю, а сам смотрю — он девку эту рахитичную, падчерицу брокера жирного, в охапке держит. Никак, смекаю, чушок этот черномазый на инвалидку взобраться пытался? Ну, ни хрена себе, до чего дошли, мало им теток на трассе, совсем нюх потеряли! Если бы не мои дела... ну, в смысле, я же тогда думал, что с катушек съезжаю... короче, если б не это, не поленился бы я к писателю заскочить, мозги ему вправить — кого он на шабашку набрал, а?!
— Мы по вызову! — сержант долдонит. — Где тут у вас?... — и фамилию этого козла из прокуратуры называет.
Ага, больше мне делать нечего, чем с прокурором в буру гонять! Я на небо поглядел — там звезды высыпали, охренеть, настоящее затмение, чин-чинарем. Короче, прикинь, у них разборки, а я, в натуре, в одиннадцать утра на созвездия любуюсь. И никому ведь не скажешь, молчать надо!
— Не знаю такого! — говорю. — Слышь, сержант, будь человеком, уйди с дороги! Некогда мне тут с вами лясы точить, мне в город надо!
— Товарищ милиционер! — завел свою шарманку дед. — В районе озера Белое произошел взрыв, и, по-видимому, выброс неизвестного газа. Надо немедленно...
Мент только рукой махнул, а девка эта перекошенная, брокерова отрыжка, тут как заверещит:
— Дядя Жан, вы разве не видите, что творится?! Куда вы поедете один? Это же опасно!
— Вам действительно лучше задержаться, — гундосит блондинчик и капот мне, зараза, «акээмом» своим сраным царапает. — Как же вы так с машиной неаккуратно?
Ах ты, говнюк, думаю! Ты мне указывать будешь где мне задерживаться. Может, еще выйти, помочь следствию, понятым к тебе наняться, сопляк?
Но вслух не стал его гнобить, хотя одного звонка бы хватило. Я сказал:
— Слышь, служивый, запиши номер моей машины если есть желание, но сейчас мне тереть с вами некогда, усек?
«Дядя Жан»... Вот, блин, коза чумовая, дядю себе нашла! Ну, тупые шнурки пошли! У самой сиськи из кофты вываливаются, а зовет меня, как мелкая. Да она всех так зовет, одно слово — инвалидка! Не, девка-то вроде ничо, не озорная, даже побазарить можно, прикольная девка. Только урод, а так — ничо...
— Мы случайно о дерево стукнулись! — затрещал дед, а сам меня в вертикаль привести пытается.
Он тянет, а я никак ногам приказ отдать не могу, не поднимаюсь, короче. Я во мраке хату свою рассмотреть пытаюсь, но не видать ни черта!
— А куда вы так торопитесь? — ментяра этот мне. — Вы живете где? Здесь?
Нет, думаю, я туда ни за какие бабки не вернусь. Хоть режь меня, хоть ешь меня, удавлюсь, а в дом — ни ногой!
— Да, конечно же! — Это дурочка косоглазая влезла. — Жан Сергеевич же местный, он здесь, на Сосновой, живет...
Ну, ты прикинь, вот собака бешеная!
— Что же вы в таком состоянии за руль сели? — гнусит сержант, на меня не глядя. Одним словом, достал меня служивый. Меня достать непросто, но седни блин, выдалось не воскресенье, а шоу про «точку кипения»!
Корки, короче. Я хотел деду отмашку дать, что, мол, поехали, глядишь — по верхней дороге прорвемся, но тут у ментов рожи перекосило, и про меня все разом забыли, потому что... по новой начался восход.
Восход начался на юго-западе, но это фигня.
Над серыми минаретами всходило совсем не Солнце.

7

ЕСЛИ В СТЕНКЕ ВИДИШЬ ЛЮК —
ЭТО ТВОЙ ПОСЛЕДНИЙ ГЛЮК

Комар мне нравился все меньше.
А если быть точным — я проклинал минуту, когда нас воткнули в один экипаж. Кто мог ожидать, что Комару понадобится так немного, чтобы съехать с катушек? То есть внешне он выглядел вполне прилично, зенками не вращал, ручонками не размахивал, но было заметно, что с парнем приключилась беда. И началась беда в лесу, когда мы отчищали машину от того, что осталось от Гоблина. Точнее, отчищал один я, а старший сержант Комаров сидел на дороге и блевал.
Потом старший сержант Комаров предпринял героическую попытку вернуться назад, в отделение. За руль, после Гоблина, он сесть отказался. Бодренько побежал пешедралом и мордой шарахнулся о стекло. Комар сел жопой на елку, пошевелил своей тупой репой, затем протянул руку вперед.
Я зажмурился. Почему-то мне представился влажный хекающий звук, с каким опускается на колоду мясницкий нож, но ничего не произошло. Стекло продвинулось на пару сантиметров и надолго застряло Генку не разрезало, не ударило током, он вернулся ко мне даже без фингала.
Но вернулся другим, испуганным.
Потом он чуть не пристрелил этого шабашника Муслима и угробил машину, но я даже порадовался. Я порадовался, что вместе с машиной Комар угробил АКМ. Если бы он и «Макаров» свой утопил, мне бы честное слово, легче дышалось.
Но пистолет он сберег. Ничем хорошим это не закончилось.
После затопления транспортного средства Генка снова заявил, что в поселок пешком не пойдет и что нам надо возвращаться назад. Развернулся и свалил. Формально он был главным, я напрягся малехо, но это недоразумение нас скоро нагнало. Очевидно, не понравилось в темноте бродить. Лучше бы он ушел или провалился куда, к чертям собачьим!
Муслим божился, что до поселка совсем недалеко, так и вышло. Мы обогнули сосредоточенно ползущую «цементную» трубу и почти без приключений добрались до шлагбаума.
Потом все понеслось очень быстро.
Выскочила хромая девчонка в шортах и затараторила, что на озере замерзла вода. Откуда ни возьмись, приехал этот лысый авторитет на разбитой машине и чуть нас не размазал. Издерганный Генка моментом потянулся за «Макаровым», я его еле перехватить успел. А девка эта конопатая знай себе не умолкает, трындит не переставая. Но мне от ее болтовни даже полегче стало, все не сопение Комара в затылок слушать.
Надо было как-то собраться, как-то прийти в норму, уцепиться за реальность. Мы с Муслимом пока между люками в лесу пробирались, уже и так, и эдак обсудили, что же могло произойти. Муслим сказал, что мы вроде как в Бермудском треугольнике, и здоровый кусок территории забросило на другую планету. Он о такой ерунде в журнале читал, про пароходы исчезнувшие и про целый батальон солдат.
Я спорить не стал. Не хватало в попутчики еще одного чокнутого. Никакими перелетами на Венеру не пахло, мы шагали по своей родной планете, вот только что-то вокруг случилось, и следовало побыстрее разобраться.
Люки были не везде. Они встречались полосами и почему-то напомнили мне минные поля. Однажды, над самым спуском к озеру, мы видели, как формируется новый ряд. Черные капли просочились из-под земли и дергались, как комочки ртути из разбитого градусника, а затем расплылись, словно по команде.
Люки нам не мешали. Они затвердевали, и Муслим даже отважился потрогать один кончиком палки. Я держал его сзади за пояс, а Комар ошивался неподалеку, но не захотел помочь. Просто топтался среди сосен, как заблудившийся телок. Муслим ткнул палкой, и ничего не случилось. Тогда он встал на колени и потрогал край люка рукой. Я его остановить не успел.
Сказать по правде, я этому дагестанцу седому даже позавидовал немного. Он был смелее меня. Это мы с Комаровым должны были показывать пример отваги и держать ситуацию под контролем, а выходило наоборот. Я Муслима чуть ли не по-бабски уговаривал не лезть к непонятному.
Но с дагом ни черта не случилось. С его слов, люк был раскаленный и твердый, а от ударов костяшками звучал глухо, как будто под ним находилась сплошная кладка, и никаких пустот. Мы прошли сквозь очередное «минное поле», разглядывая поваленные сосны и никто за нами не погнался. Когда я плечом случайно задевал ветки маленьких сосенок и елок, они ломались с сухим хрустом, а иголки разом осыпались вниз, и дерево становилось похоже на скелет. Этот звук, тихий такой, зловещий шорох, он был даже пострашнее люков. Достаточно легонько коснуться стволы, и раз — все иголки, желтые, пересохшие, уже лежат горкой на земле. И так же выглядели муравейники. Комар ткнул один муравейник сапогом, и стоит смотрит, а меня чуть не стошнило. Не все муравьи умерли, в самой сердцевине копошился еле заметно желвак, размером с голову ребенка. Они погибали сотнями каждую секунду, но даже не пытались никуда убежать. Они гибли вокруг своей королевы, храня верность родному дому.
Но мне все равно было не по себе от этих черных кругов в земле. Любая крышка на свете создана для того, чтобы что-то закрывать...
Муслим вел себя так, словно нанялся нас развлекать. Наверное, по привычке заискивал перед милицией. Теперь он двинул идею, что все мы разом угодили на секретный полигон, где испытывают химическое оружие. Он сказал, что был такой американский фильм, и я тоже вспомнил. Там случайно пролили в воздухе какую-то гадость, и начали умирать люди на территории целого графства, или штата. А потом понаехали военные в скафандрах, оцепили квадрат и устроили настоящую бойню.
Мало приятного. Но самое поганое состояло в том, что эта версия все сильнее напоминала правду. Над нами явно проводили эксперимент, и как выпутаться, я не представлял. Последнюю сотню метров мы брели, пошатываясь, расстегнувшись до пупа, и думали только об одном.
О воде. О воде. Только о воде.
Когда вошли в ворота поселка и подскочила эта девчонка, я бутылку у нее чуть силой не вырвал. Но она и так сообразила, отдала. Я пил и чувствовал, что крышу сносит напрочь. Мы угодили в страшную сказку. Над поселком висел глубокий сумрак, душное кофейное марево; в пяти шагах можно еще было различить силуэт человека, если в светлой одежде, а дальше — хоть глаз выколи. Не светил ни один фонарь, и хрен поймешь, куда подевались головорезы со своей овчаркой. Дверь в сторожку была настежь распахнута, возле конуры валялся огрызок ремня.
Как всегда бывает, стоило нам собраться троим на одном месте, мы начали обрастать толпой. Со всех сторон подходили люди; их собралось не так уж мало, человек пятнадцать. Две толстые тетки в купальниках, одна почему-то с зонтиком. Бабуля в смешных клетчатых шортах с помочью через плечо и в шляпе из газеты. Парень в рабочем комбинезоне, тоже шабашник, вроде Муслима. Он без конца повторял, что спал в недостроенном доме, когда услышал чьи-то вопли. Якобы орали страшно по соседству, но когда выскочил, не увидел ничего, кроме темноты.
Тут приперся Валентин, один из местных охранников, и нашего полку вооруженных прибыло. Валентина я видел пару раз с Гоблином, и даже как-то пили пиво вместе. Ему за полтинник уже, седенький, но смотрится бодрячком; прибежал растерянный, взмокший, в рубахе шиворот-навыворот. Сказал, что понятия не имеет, где напарник и собака, что последний час, с перепугу, носа из сторожки не показывал. Впрочем, тут похоже все затихарились, темноты испугавшись, а теперь повылезали. Валентин прибился к нам, как потерявшийся щенок, и стало ясно, что даже захочешь, а от него не отделаешься. Он топтался, вонял потом, не отходя ни на шаг. Есть такие люди, им без начальства никак, они без власти хреново себя чувствуют. Я подумал, что в данной ситуации не так уж плохо иметь под рукой преданного дружинника.
Я снова хотел пить. Я зверски хотел пить.
— Что имеется из оружия?
— Да вот, «Удар»... — доблестный охранник замялся.
Этими газовыми хлопушками он мог только ворон пугать!
— Слушайте, Валентин, сейчас не до разрешений. Нормальная пушка есть у вас?
Он помялся.
— Ну... эта... ружьишко у нас там припрятано... на всякий случай, сам понимаешь.
— Несите.
— А что? — Он распсиховался еще больше — от кого оборону держим?
— Пока не знаю, — сказал я, и это было правдой.
Правдой было и то, что мне чертовски хотелось вооружиться. До зубов вооружиться и занять круговую оборону, ощетинившись во все стороны.
Что-то готовилось. Я не суеверный, но в тот момент ощутил, как на руках встают дыбом волосы.
Что-то разглядывало меня из темноты.
Жан Сергеевич все никак не уезжал, продолжал орать, теперь он сражался за внимание Комара с каким-то поджарым мужиком в костюме. Несмотря на дикую жару, тот выглядел так, словно вывалился с заседания правления банка. Белая сорочка, отутюженные брючки, пиджак в полосочку, папочка и моднявый галстук. От «банкира» вкусно шманило одеколоном. Мужик не меньше нашего потел, с его «бобрика» струями текло за воротник сорочки, но он словно не замечал, продолжал что-то вполголоса втирать Комару. Чуть позже я заметил, что с ним была женщина, молодая брюнетка в брючной паре, но она молча стояла в сторонке, держала портфель, покорная и тихая, как японская жена.
Я смотрел через плечо темпераментного Жана Сергеевича на дорогу, ведущую за шлагбаум. На территории поселка, внутри периметра из красной кирпичной стены, все дорожки были заасфальтированы, а снаружи, почти сразу, асфальт растворялся в разъезженных глубоких колеях. Мы только что оттуда пришли, пять минут назад, по растрескавшейся глине.
Теперь за воротами растекался черный люк. Но люк за воротами представлялся мне ерундой по сравнению с теми, что проклюнулись на красной ограде, окружающей поселок. Правда, в сиреневом свечении ограда выглядела скорее темно-бурой.
Люки на кирпичной стене. Замечательно.
Дачники были слишком возбуждены, чтобы замечать подобные мелочи. С Генкой мне советоваться не особо хотелось, а бросить напуганных людей и одному идти на разведку — означало лишь усугубить панику.
Люки на стене пока еще не вымахали в свою полную величину; ближайший к воротам едва достиг размеров сковороды, следующий за ним, находящийся метра на три левее, вырос до размеров крупного подсолнуха и продолжал увеличиваться на глазах. С того места, где мы стояли, видимость была неважная. Ничто не говорило в пользу того, что весь кирпичный забор вокруг поселка «заражен», но мне почему-то показалось, что именно так и обстоят дела. Насколько я помнил, в заборе две большие калитки, причем запасная постоянно заперта на висячий замок, это выезд на случай пожара. Запасная калитка находилась со стороны Сосновой аллеи, в районе недостроенных домов. Что-то мне подсказывало, что перед запасной калиткой тоже красуется черная клякса.
«Это плесень, — не слишком уверенно сообщил я сам себе. — Такой вот новый вид плесени. Сперва расползается по земле, а потом и на кирпич лезет...»
Плесень. Не нашлось даже сил возразить на подобную глупость. Других версий, впрочем, также не рождалось. Плесень любит сырость, а точнее — воду. Воды больше не было. Во рту кончилась слюна, пересохли губы, по деснам накопилась горечь, но я не мог ее выплюнуть.
Это не плесень. Я понятия не имел, что произойдет, когда черные люки окружат поселок. Вероятно, не случится ничего страшного; ведь в лесу Муслим трогал эту пакость и остался жив. Во всяком случае, пока жив. Но с той же долей вероятности пресловутая пакость не выпустит нас наружу. Кажется, никто кроме меня, не следил за воротами. Никто не заметил что нас... окружают.
Жан Сергеевич мог попробовать проехать по люку, но я бы на его месте так поступать не стал.
— Отсюда есть еще выезд? — спросил я у кривой девчонки. Она не сразу отреагировала.
— Есть выезд, есть! — выслужился за нее Валентин. — По низу, вдоль пирса, можно выехать ко вторым воротам. Только они заперты, а ключи у нас. Отпереть, что ли?
— Не надо пока...
Из калитки симпатичного белого домика вышел высокий трясущийся мужчина с двумя маленькими детьми; девочка везла в сидячей коляске почти такого же мелкого, как она сама, брата. Я сперва решил, что мужик трясется по пьяни, но потом оказалось, что это болезнь такая. А дети были его внучатами. Мужчина очень тщательно запер за собой дверь, дважды подергал висячий замок на калитке. Мне захотелось ему крикнуть, что он может выбросить ключи.
Были еще какие-то граждане, но в полумраке я их не разглядел. Они выбегали из темноты на тарахтение мотора, потому что лысый бандюган ни в какую не соглашался его выключить. Видимо, у него оторвался глушак, и стреляло, как из пушки. Лысый повторял, что ноги его здесь не будет, но почему-то не уезжал. Хотя никто его не удерживал.
Девчонка выедала мне мозги насчет своих пропавших родителей. Муслим дергал за рукав и звал смотреть его документы, Комар подозрительно шумно сопел, глядя на выбегающих из дворов полураздетых селян... Все орали одновременно, как будто обрадовались возможности продрать глотки. Так обычно бывает, когда приезжаешь на драку с поножовщиной; словно нарочно ждут в тишине, копят силы, чтобы при ментах голос подать! Но мне от их криков даже полегче стало, вроде как привычно. Черный люк на кирпичной стенке возле сторожки расползался, как огромная чернильная клякса.
И тут взошло солнце.
Взошло резво, без лирики и подготовки. Приятное такое, сиреневое. Раза в три крупнее «нашего», и раза в два тусклее. Этакий фингал на фоне темно-синего неба. И сразу завыла какая-то женщина. Тонко так завыла, безнадежно, меня аж мороз по коже продрал. В эту секунду я, наверное, убедил себя, что все всерьез, что это не глюки.
— Два часа одиннадцать минут, — произнес ломкий тенор за спиной.
Мы с Валентином разом подпрыгнули. Рядом со старичком, который приехал с Жаном в «мерсе», стоял сиреневый пацан лет шестнадцати, патлатый, носатый, весь какой-то неловкий, состоящий из локтей и коленок, в идиотских шортах с мотней ниже колен.
— Затмение длилось два часа одиннадцать минут, — с непонятной гордостью доложил он, точно открыл новую планету. — Я засекал, когда стемнело.
— Зиновий, ты моих не видел? — всполошилась эта рахитичная девица, как ее... Элеонора.
Она тоже стала сиреневой. Все мы стали сиреневыми, зато на небе пропали черная полоса и звезды. А проклятый «фингал», который замещал родное солнышко, мягко катился с юга на север.
Я плюнул на все приличия и снял рубаху. Потом снял майку, выжал ее и намотал на голову.
— Это не затмение, — вскользь бросил Дед. Мы как-то сразу, не сговариваясь, начали его так называть и он не обиделся. Дед и Дед, без имени. — Есть подозрение, что теперь столько времени в сутках. Если судить по скорости движения светила, то через два часа снова наступит закат...
Никто не спорил. Мы задрали головы и следили за сиреневым косматым блюдцем, как оно лихо продирается сквозь почти черные облака. Подошли еще две супружеские пары средних лет. Сиреневый свет придавал всем лицам жуткое загробное выражение, женщины плакали.
— Товарищ сержант, там погиб человек, — с напором начал один из мужчин, всклокоченный дядька в пижаме, похожий на бывшего партработника, — Вы должны с нами сходить, там погиб человек...
— Зиновий! — протяжно застонала из ближайшего палисадника женщина в черном купальнике. — Зиновий, папа здесь?
— Я не знаю, — пожал плечами кудрявый пацан и тихо спросил у Элеоноры: — А ты бабулю мою не встречала? Вышла белье собрать и не вернулась...
Я смотрел на дорогу за шлагбаумом. Черный люк сгладил неровности дороги. Если протиснуться очень осторожно вдоль стойки ворот, можно было обойти его, не коснувшись.
— Но я же видела твоего папу вчера! — настаивала эта дура в купальнике. — Попроси его, пожалуйста, позвонить. Ведь, кроме твоего папы, никто не в состоянии разобраться со светом!
— Я же сказал, что не знаю, где он! — уже злобно ответил пацан.
— Левчик с Наташей с самого утра уехали и не звонят, — всхлипывала в темноте женщина. — Они всегда звонят, всегда..
— Родиона видела, Анюта? Кто Родиона видел Ушел купаться — и нет...
Я вспомнил утонувшие опоры электропередачи Вряд ли папа Зиновия был способен что-то исправить.
— Сержант, вы мне можете объяснить, что со вязью? — На Комара наступал теперь бугристый детина, сразу с двумя стационарными трубками наперевес.
Это могло плохо кончиться, я уже видел, как Комар напрягся. На тот момент я с ним уже немножко разобрался: у Генки был такой вид, словно он спит, а мы все ему только снимся. Когда его сны становились чересчур назойливыми, Комар всхрапывал и нехорошо дергал лицом. Когда он так дергает лицом, к нему лучше не подходить, но детина с телефонами об этом понятия не имел. Он топтался и брызгал слюной, а я ничего не мог поделать, потому что на меня напали сразу с двух сторон.
— Mo-молодой че-человек, что происходит с водой? — верещала тетка с зонтиком. — Это секретно, да? Это военные разработки?
— Издеваются над народом, подонки!
— Бензин замерз, вы верите?
— Могли бы предупредить! — гундел в другое ухо дряблый мужик в тюбетейке. — Я Белкин, слышали? Мне необходимо быть в городе, сегодня назначена операция, больного привезли из Петрозаводска...
— Мимо меня машин семь с утра проскочило, — деловито докладывал Валентин. Старый вояка почему-то решил, что обязан передо мной отчитываться. — Панкратовы смылись, Леська со своим хахалем... Эти завсегда рано, а вот трое до Полян помчали, до лабаза, и никто не вернулся, прикинь...
— По какой дороге? — очнулся Комаров. — По верхней дороге они поехали?
— Так до Полян-то минут сорок от силы, — как будто не слышал вопроса сторож. — Туда и обратно, лабаз открыт...
— И пацаны, Зорькиных сын с другом, на великах покатили, сказали — только до Белого и обратно... — затараторила старуха в «газетной» шляпе. — А у Зорькиных сынок-то ответственный, не какой-то там шалопай, нет! Тут до Белого-то, дорожка ровная, а нету их...
— Точно-точно, — насупился Валентин. — Еще до того как темно стало, Зорькин машину выкатил, а она не завелась. Матом крыл, что бензин плохой; обещал, что взорвет их заправку. Он тогда на велосипед — и за сыном... и это... тоже не вернулся. Еще мимо меня проезжал, сказал, мол, Валька, если вернутся — передай, что шкуру спущу. Мол, мать с ума сходит, два часа как укатили, и ни слуху, ни духу...
Тут до меня добрался этот придурок в костюме с папочкой. Мерзкий, как жаба, с подвижной челюстью, сантиметровым слоем геля на волосах, а еще и рожа бирюзового цвета. Если бы мне кто сказал, сколько неприятностей принесет этот хлыщ, прогнал бы его сразу, к чертовой бабушке. Он уперся мне в грудь пальцем и принялся брызгать слюной:
— Товарищ сержант, вы можете обеспечить меня связью? Мои телефоны отказали!
— У нас та же история, — я отвернулся, понадеявшись, что зануда отвяжется, но он снова выскочил у меня на пути, отсвечивая заколкой галстука.
— Товарищ сержант, вы обязаны оказать содействие представителю власти! Моя фамилия Мартынюк, я заместитель председателя... — он принялся совать мне под нос удостоверение и продолжал нудить, какой он крупный босс, и депутат хрен знает чего, и что мы все должны метнуться тянуть для него телефонную линию...
— Гражданин Мартынюк, у меня тоже нет телефона! Сиреневое солнце зашло за тучку. Долю секунды я разглядывал лес за озером, и вдруг мне показалось... мне показалось, что к нам опять катится стекло. Но тут на темной поверхности озера заиграли тени, и видение исчезло. Люди вокруг перекрикивали друг друга, как на рынке:
— Молодежь, видели, что на Сосновой творится?
— А Никита на станцию на мопеде порулил — и как сгинул!
— А пойдемте все вместе:! Не будем разделяться!
— Точно, только надо найти воду!
— У вас радио тоже не работает?!
— А если попробовать антенну выше поднять?
— Да нет же, вы не поняли! Вода твердая, как камень!
— Андрей Андреевич, я извиняюсь, у вас попить не найдется?
— Жан, возьмите нас с собой, пожалуйста...
Я слышал их всех как будто издалека, как будто сидел под ватным одеялом. Не знаю почему, у меня складывалось преотвратное впечатление, что все эти люди, и я в том числе, даже отдаленно не представляют, во что вляпались. Они видели, что творилось на небе, они утирали пот, они трясли своими телефонами, и никто, похоже, не врубался, что с миром случилась настоящая беда.
Муслим собрал вокруг себя трех или четырех теток и, размахивая руками, рисовал им сценки в лицах. Трясущийся дядька с детьми подбегал ко всем по очереди, умоляя дать хоть немного воды. Врач Белкин принес ему бутылку «спрайта», и дети так жадно навалились, что мне стало страшно за их животы. Пока мальчик пил, девочка подпрыгивала рядом, вцепившись в донышко, не в силах выпустить бутылку.
Элеонора и Зиновий стояли, взявшись за руки, как сиамские близнецы. Коренастый Валентин всем своим видом демонстрировал лояльность к власти; видимо, он чувствовал, как его статус сторожа растет по мере роста неопределенности в обществе.
— Плохие новости, да? — прошептал мне в ухо Дед. — Вы тоже видели второе стекло? Я заметил, что вы тоже видели, не отрицайте.
Я хотел ему ответить, но на меня в который раз напал этот тощий Мартынюк в полосатом галстуке.
— Товарищ сержант, мне нужен транспорт! — От его противного голоса хотелось заткнуть уши.
— У меня нет машины, вы не заметили? — Я обратил внимание, что после каждого напряжения связок тянет откашляться. Словно бы в воздухе носилась мелкая цветочная пыльца или тальк.
— Но вы можете приказать кому-то из жителей выделить мне транспорт! — упорствовал рьяный депутат. — На нашем служебном автобусе утром товарищ уехал в Каннельярви и почему-то не вернулся, а моя не заводится...
На такую ахинею я даже не нашелся сразу, что ответить. Мы всей толпой толкались на асфальтовой дорожке, сбегающей к озеру, и тут, как нарочно, из палисадника одного из домов начала карабкаться 80-я «вольво».
— Скажите им, чтобы они взяли меня с собой, это необходимо! — Мартынюк шлепал губами возле самого моего носа. Мне хотелось сильно-сильно зажмуриться, а потом открыть глаза, и чтобы ничего этого не было.
— Прошу заметить, как себя повел этот уголовник! — Мартынюк неприязненно махнул в сторону Жана Сергеевича. — И это называется — сосед. Я ему предлагал деньги за то, чтобы подбросить меня хотя бы до трассы...
— Ага, держи карман шире! — отозвался лысый владелец «мерседеса».
— Жан, кто тебе грызло разукрасил? — хозяина «мерса» перехватила парочка в спортивных костюмах. Это была, пожалуй, единственная полная семья которую я приметил. Он и она, оба чем-то похожие, высокие, крепкие, и двое таких же мальчишек между ними, лет по десять-одиннадцать.
— Да вот, шиза такая... — перекрикивая всех, заголил наш лысый друг. — Слышь, Гриша, у тебя дома... все в порядке?
Мне показалось, что Жан Сергеевич ведет себя ненатурально, словно изо всех сил сдерживает истерику. Он что-то видел! Я сразу вспомнил ноги Гоблина. Несомненно, Жан Сергеевич кого-то встретил в лесу и теперь не знал, как разговаривать с приятелями. Он не был уверен, что не сходит с ума! Пять минут назад он рвался уехать по верхней дороге, а теперь, похоже, боится покидать поселок...
— Ко мне привезут больного...
— Товарищ сержант, почему нет воды?...
— Вы оглохли? Там лежит труп!
— Пойдемте все вместе до станции!
— Нет уж, лучше к шоссе! У кого машина на ходу?
Похоже, стихийно начала формироваться партия «возвращенцев». Теоретически меня не касалось, куда они пойдут, и задержать все население поселка для допроса я прав не имел. Но почему-то идея возвращаться через лес мне жутко не понравилась.
Человек шесть уже оторвались от основной группы и решительно направились к калитке. Остальные метались, не зная, что же предпринять. Я так понял, что все бы давно свалили, но неожиданно в массовом порядке отказали моторы. Или испортился бензин. Никому не улыбалось бросить транспорт в поселке и пешком топать до трассы.
— Нам лучше здесь не оставаться, — оттеснив толстяка в пижаме, озабоченно прошептал мне Дед. — Слишком опасно, много людей и на открытой местности.
— А я-то тут при чем?
— Вы не при чем, но можете увлечь всех за собой.
Поверьте мне, нам всем лучше находится пониже.
Он был прав. Я тут же вспомнил яму под вывороченным пнем. Когда наступил час «икс», организм, измученный цивилизацией, откликнулся на зов природы, зарылся в землю. Коровы оказались намного предусмотрительнее нас, и бобры, и зайцы. Однако за пару мгновений до смерти меня что-то толкнуло в задницу, заставив скатиться в яму!
— Осталось — час пятьдесят три, — констатировал Зиновий, взглянув на часы. Он раздобыл где-то второй циферблат, надел на левое запястье и подкрутил стрелки.
— Нужен секундомер? — деловито откликнулся Дед.
— А нет ли ручных часов с будильником? — Зиновий отобрал у Элеоноры сотовый, забегал пальцами по кнопкам.
— Попробуешь выставить звонок? — Дед пошарил в кармане, протянул парню свой телефон. — Для статистики...
— Верно, а еще лучше три...
Они посмеялись. У меня складывалось впечатление, что этой сладкой парочке никто не нужен; мы хлопали глазами, как бараны, а Зиновий и Лексей Саныч увлеченно чирикали между собой.
— Примерно в районе Белого озера...
— Ты тоже заметил? — удивился Дед.
— Предположительно, там эпицентр, — Зиновий пожал плечами, как будто говорил о чем-то вполне очевидном.
После этих слов Дед поймал меня за пуговицу.
— Не поймите превратно, но вы должны воспрепятствовать массовому бегству! Смотрите — они сейчас побегут пешком к шоссе! Уже убегают...
— Как же я воспрепятствую?
— Ну... у вас есть автомат, прикажите. Сейчас вы единственная власть!
— Папаша, президентской власти еще никто не отменял! — сплюнул парень с двумя телефонами.
— Вы соображаете, что несете? — не выдержал я. — Предлагаете стрелять по тем, кто хочет уехать домой?
— Я предлагаю вам объявить общий сбор, составить списки, женщин и детей спрятать в укрепленном подвале, а мужчинам пойти к озеру Белое. Но никак не на станцию...
Я смотрел на него, все слова понимал, но связать их вместе никак не получалось. Самое противное — что я не мог на Деда разозлиться, потому что он был прав и высказал самые дельные мысли.
— Что мы на Белом потеряли? — нервно спросил доктор, поправляя тюбетейку. — Если вам интересно, что там взорвалось, идите один, а нас увольте!
— Я непременно пойду, но один вряд ли справлюсь. Нас должно быть, по крайней мере, трое. Один — для страховки, и один — чтобы передать информацию, курьер.
— А с чем вы собрались справляться? Кто-то здесь упоминал армию? — ехидно встрял депутат. — Если рванули военные склады, то много вы там найдете, умник!
Дед открыл рот, чтобы ответить, но тут с неба повалили густые сизые хлопья. Больше всего это было похоже на разодранную подушку с гусиным пером. Странный снег кружился, но до земли не долетал, рассеивался на высоте.
Валентин, Элеонора, Комар и еще несколько человек снова задрали головы, и, притихнув, следили за полетом сиреневой звезды.
— А что же это, если не солнце? — пискнула старушка в клетчатых шортах.
— Это иллюзия, — просто сказал Зиновий. Он завел будильники на трех телефонах, затянул на запястье третий браслет с часами и подмигнул Деду: — Обалденных размеров голография, с точкой приземления за Белым озером. Там сегодня рвануло.
— Конечно, иллюзия, — кивнул Дед. — Настоящее солнце никуда не делось, но как объяснить вот это? — Он глазами указал на север.
Там, над темной зубчатой стеной леса, едва заметно колыхалось прозрачное полотнище. Сколько я ни всматривался в нависающую над нами чашу цвета индиго, верхней границы стекла заметить так и не смог.
Оно растворялось в вышине. Но при этом не погружалось ниже уровня почвы. Ведь как-то мы с Комаром уцелели! И оно неумолимо наступало на поселок. Больше всего мне хотелось плюнуть на всех и бежать, не останавливаясь. Бежать куда угодно, лишь бы не видеть этой переливающейся целлофановой пленки среди черных облаков.
— Тоже со стороны Белого озера, — спокойно подтвердил Зиновий.
— Сволочи, что они с народом делают! — выругался лохматый мужик в пижаме, тот самый, что звал смотреть труп. Он прижимал к себе тощую мосластую супругу, как будто ее пытались вырвать.
— Не все так просто, — Дед снова обращался к нам, ко мне и Комару. Он совершал большую ошибку, полагая, что сержант Комаров его слушает. Комаров его слышал, но не слушал. Он стоял рядом, дышал, переступал с ноги на ногу, но витал где-то в далеком звездном облаке. — Вы же могли заметить, что предыдущее стекло катилось восточнее. Если бы оно катилось этим же маршрутом... — он понизил голос, — здесь бы не осталось никого в живых.
— Не понимаю, — признался я. — Вы же говорили, что оно распространяется радиально, сразу во все стороны...
— Лексей Саныч, это опасно? — подала голос Элеонора. — Вот это, вроде северного сияния?
Дед вздохнул, беспомощно глядя на меня. Он благородно предоставлял мне первенство в организации всеобщей паники.
— Понятно, — сказал носатый Зиновий, в очередной раз меня удивив. — Надо сматываться.
— Оно будет здесь примерно... часа через полтора, — Дед говорил негромко, как будто специально только для меня и Зиновия, но слышали не только мы.
— Ага, на закате, — кивнул Зиновий, поправляя хронометры.
— Кто будет? Что будет? — посыпалось отовсюду, как горох.
— Кто как хочет, а мы уезжаем, — авторитетно рубанул воздух широкий мужик в майке. Он крепко держал за руку свою блондинку в красном платье. Под светом нового солнца его белокожее незагорелое тело напоминало восставшего из могилы мертвеца. — Не нравится мне все это! Вы слышите, как пахнет? Химикатом пахнет! Минуты мы тут не останемся!
— Мы тоже!
— Ребята, так нечестно; мы договаривались — пешком...
Я решил на них забить. Все равно их не убедить, пусть идут. Если Лексей Саныч не пошутил, а такими вещами не шутят, то на станции стекло поработало, как сенокосилка. И неизвестно, вдруг эта косилка захочет вернуться. А еще он что-то говорил про саму станцию, якобы стекло размазало вокзал и бензоколонку. Я так и не понял, что значит «размазало».
Вообще неизвестно, чего теперь ждать.
Дед был прав. Если это стекло, нам понадобится низина, и чем скорее, тем лучше. Нет, черт подери, нам понадобится не низина, а самый настоящий подвал. Кроме того, нас слишком много, и убедить их всех, что надо отсиживаться в подвале, просто нерельно. Собрать экспедицию к месту взрыва — еще нереальнее. Я подумал, что «добровольцы» не пойдут даже под дулом автомата.
Светловолосая женщина в красном сарафане начала шумно ссориться со своим мужем. Толстой бабке с зонтом стало дурно, ее усадили прямо на асфальт, но на асфальте она обожглась.
— Мне не верят, — устало поделился Дед. — Они не верят, потому что не видели. Человек так устроен... Очевидно, в прошлый раз стекло зародилось сразу южнее поселка, — не в тему, задумчиво прошепелявил он.
— А почему вы предположили кольцевой фронт? — мгновенно ухватив суть проблемы, встрял юный кудрявый «физик». — Возможно, эта... этот феномен распространяется в виде сильно вытянутой капли, и только потом разворачивается, как лассо в полете... — Он нарисовал в воздухе лассо.
— В виде строба, — забормотал Дед. — Это интересно... Но тогда... Тогда, учитывая избирательную агрессивность... Можно у вас попросить бинокль? — повернулся он к Валентину, завладел оптикой и принялся обшаривать небо.
Меня не покидало ощущение слежки.
Недоброжелательные холодные глаза разглядывали нас, как личинок под микроскопом. А может быть, вовсе и не глаза, а совсем другие органы чувств, недоступные нам. На миг мне вдруг померещилось, что из черной тучи высунется колоссальных размеров пинцет, подхватит кого-нибудь... да вот хотя бы толстую тетку с зонтиком, и рывком утянет наверх. Стальные усики пинцета, толщиной с телеграфный столб, пережмут тетку поперек живота так, что разом хрустнут ребра и сломается позвоночник, голова ее закинется набок, изо рта и глаз полезет желтое, по ногам потечет кровь... А мы успеем только хором завизжать и присесть, как под бомбежкой.
А еще у меня нестерпимо чесались спина и шея.
«Вольво» катилась нам навстречу; озабоченный карьерой Мартынюк бросился наперерез и забарабанил в стекло. Трясущийся мужчина с детьми тоже зашагал к машине. Из «вольво» вылез парень в черных очках и тесной майке с эмблемой Олимпиады. Первым делом он отпихнул горе-депутата, затем наорал на деда с детьми, показывая на заднее сиденье. Мне показалось, что бицепсы у парня толще, чем моя нога в бедре. За «вольво» подпрыгивал прицеп.
Я постарался найти точку опоры, это было совсем непросто. Мы приехали по вызову, вот что. Я начал твердить себе, как попка, что мы приехали по вызову.
Я спросил у Элеоноры, где дом четыре по Сосновой аллее, откуда нам звонили в райотдел, затем выдернул Комара из потоков слюны того придурка, что махал телефонами, и мы кое-как тронулись с места. Как и предсказывал Дед, жужжащая масса людей, точно пчелиная семья, потянулась за нами. Они жались друг к другу, не решаясь остаться в одиночестве. Снизу, из сиреневой мглы, торопились еще несколько человек.
— Нам нужно назад, — выдавил Комаров.
— Да, непременно. — Я говорил с ним, как с маленьким. — Вот только осмотрим место происшествия, и сразу назад. Гена, вспомни, нам звонила девочка, насчет отрезанных рук.
Но до девочки с отрезанными руками нам дойти было не суждено.

8

ВУКА-ВУКА

Вука-Вука — он такой горячий, это что-то...
Ой, я не могу, не могу я о нем спокойно говорить...
«Вука-Вука» — это Люлик меня сперва так придумал называть, понятно почему... Люлик ушел от жены и ушел как-то нехорошо. Да, нехорошо ушел, и все y него после психованной жены упало, понятно почему... А как меня увидел, так сразу поправился и сказал, что я ему заместо Вуки-Вуки. А потом мы стали так друг друга называть, смешно так, по-африкански...
Ой, я не могу, я сразу плачу. А еще меня жутко бесит этот лысый хохляцкий бандит с французским именем и золотыми зубами, он воняет своим гнусным одеколоном и постоянно зевает... А тот, похожий на лягуху, в кошмарном галстуке? Да хрен редьки не слаще, депутат долбаный! То есть он не депутат вовсе, кишка тонка, всего лишь промокашка из мэрии, но гонора — как у личного друга губернатора. Не терплю таких тварей скользких, лучше уж с бандитами дело иметь. С бандитами сколько лет общаться приходится, и всегда компромисс находила, всегда... А этот жабообразный хлыщ в подтяжках, он даже теперь, в подвале, спокойно посидеть не может. Как же, им ведь руководить надо, им без руководящей роли никак! Уселись нам на голову, ноги свесили, оболтусы думские...
И вообще, я не пойму, кто придумал, что надо забиться в подвал? Я спрашиваю — кто придумал, родные? Оказывается, старичок. Нет, вы слышали, придумал выживший из ума параноик. Ой, ладно, ладно, можно подумать, я одна такая наглая и циничная, а все такие Д'Артаньяны собрались!
Мы приехали с Люликом... Ой, ну я не знаю, наверное, уже часа три было, но светать еще не начало, это точно. В полной темноте подрулили, еще в машине целовались, хохотали, а потом Вука-Вука меня на руках на второй этаж нес... Раньше никак было, до самой ночи отгрузка двух фур шла, а разве я кому-то могу доверить? Все сама, только сама. Ой, не могу, разве в нашем деле что-то можно поручить мужчинам?...
Нет, ну это надо было видеть, как мы выключатель искали, а потом упали... Ой, я не могу! Вука-Вука меня уронил и сам упал сверху! Это мужик, называется? Лежит на мне, туша такая, хохочет и не слезает, гадкое создание...
Я его любила. Да, я его любила, это точно.
Кривоногая наша красотуля просит вспомнить, как все началось. Она придумала, что мы, видите ли, можем оказаться уникальными свидетелями. Ой, не смешите меня, хороши уникумы, что из подвала нос высунуть боятся! Мне только «му-му» гнать не надо, ладненько? Мы сами с усами и пока еще разжижением мозгов не страдаем. Свидетельства она, видите ли, собирает, ага! Словарь Брокгауза, ексель-моксель. Кривоножка может сколько угодно прикидываться и рисовать на фэйсе святую простоту, но меня не обдуришь. Планирует красавица содрать реальные бабки на наших, ексель-моксель, боевых воспоминаниях.

Впрочем, мы не жадные. Все равно ее тетрадки пойдут на растопку. Меня больше волнует, что там архаровцы мои в городе без меня учудят. У меня ведь на фирме так: зубы поскалить — милое дело, а чуть что — бегом на поклон к Тамаре Маркеловне, к мамочке. Поставщик подвел, запчасти не подвезли, пожарники навалились, машина сломалась... Ой, это праздник какой-то, мои сотрудники любимые. А Деду я посоветовала язык в одно место засунуть, вместе с его прогнозами. Он всем порядком поднадоел, не только мне. Если головка бо-бо, так сиди на одном месте ровно, не баламуть людей! А то раскудахтался, Апокалипсис ходячий... А с кривоножкой, кстати, вполне можно ужиться, она добрая девочка, не то что эти вонючие козлы.
Ой, боже ж мой, запрещала себе про воду вспоминать!
Вука-Вука никогда не вонял. От него всегда пахло сногсшибательным парфюмом, паренек на пике моды. А кто, спрашивается, ему одежду и запахи подбирал? Ой, я не могу о нем без слез вспоминать. Сначала мы дрались на ковре, потом перелезли кое-как на диван но и там не удержались. Люлик — он такой выдумщик; я просто поражаюсь, куда его жена, куча такая смотрела? Нет, ну точно, круглой идиоткой надо быть, чтобы такое чудо из рук выпустить. Я, конечно, понимаю, там ему работать, бедняжечке, приходилось, обеспечивать эту клушу, да вдобавок она еще и про ребеночка начала мальчику нашему по ушам ездить...
Ой, не смешите меня! Какой ему ребенок, сам в компьютер сидит играет, сладенький мой. Двадцать семь, да, двадцать семь ему. Леонид, бывший мой, меня поймал как-то, в банке случайно пересеклись, зажал в углу и давай пытать: и как тебе не стыдно, солидная женщина, мальчишку окрутила, он еще сопляк, из семьи увела, ведь ты ему детей не родишь, и зачем он тебе нужен...
Затем и нужен, говорю. Электрику тянет, приборы починяет. Множество от человечка самой разной пользы. Тебе-то, родное сердце, говорю, какое дело, бесплатно он у меня работает или в женихах ходит? Может, я этому электрику деньги плачу, а может — и детей нарожаю. Ой, еле отделалась, достал хуже пареной репы.
Утром я проснулась от взрыва, но Лелик полез обниматься, сказал, что это далеко, и я снова вырубилась. А когда проснулась второй раз, постель слева успела остыть. Смотрю за окно и не понимаю, что стряслось. Темно так, нет, ну вообще, словно опять вечер. Тут приходит сладенький зайчик, весь такой загорелый, в обтягушечных белых трусиках, с такой попочкой... ммм... Я говорю:
— Вука-Вука, крольчонок, угадай, что нужно мамочке?
Ой, это вообще, как он целоваться выучился... Убила бы, скальп бы сняла, если бы с кем-то заметила. Он, гадкий, сзади подходит, лицо мое в ладони берет и целует вверх ногами. Вверх ногами так смешно, незнакомый человек получается, только по запаху и узнаю. А губы... ммм... мягкие-мягкие, одно слово — Вука-Вука.
— Я знаю, что хочет мамочка, — засмеялся он. — Компьютер в кроватку, кофе в кроватку и телефончик. Только мамочка ничего не получит, потому что нет света.
— Крольчонок, ты со мной так не шути, у меня сердце слабое, — я сделала потягушечки, закинула ручки вверх и поймала его за сладкую попку. — Мне нужно до завтра баланс сбить и контрактик с «финиками» набросать, а полдня мы с тобой уже провалялись. Неси ноутбук, я сказала.
— Да я не вру, — он отстранился, и я поняла — не врет.
— А кофе? Ой, хитрюга, это что-то! Не умеешь ты врать, сладкий! Как это нет света, если кофе уже сварил?
— Да не варил я ничего! Сам не пойму, откуда кофием так тянет! — Он надулся, как индюк, а сам брюки натягивает. — Ждал, когда ты проснешься; дай ключ от подвала, в щитовую спущусь.
Кофе не просто тянуло, им разило до одурения. Люлик взял ключ, инструменты и загрохотал по железной лестнице, а я выудила сигарету и спустилась на кухню.
Света не было. Кофеварка сияла чистотой. Из холодильника еще не текло. За плотно задернутыми шторами колыхалась жара. Ненормальная какая-то жара. Снаружи на подоконнике валялись дохлые мухи и осы. Их было так много, будто кто-то нарочно насыпал. Никогда не видела сразу столько мертвых насекомых. Ой, я не могу, меня прямо чуть не стошнило! Но про мух скоро пришлось забыть, потому что приятную неожиданность преподнес сотовый. Он больше не ловил волну. Тут мне поплохело; я хоть дуpa-дурой в этой их электрике, а способна понять, что сотовая связь тут не при чем.
Внизу в щитовой что-то заквакало, забулькало. Я запахнула халат, подошла к лесенке и заглянула в темноту. Выключатель бездействовал; я помнила, что Люлик, когда ходил вниз, брал с собой из машины большой фонарь на батарейках.
— Вука-Вука? — позвала я.
Никто не отозвался. Мне показалось, что упоительный кофейный дух доносится именно оттуда, снизу. Кроме того, в него вплетался еще какой-то запашок, вроде как салата из морских водорослей.
Опять донесся какой-то невнятный звук.
— Люлик, родное сердце, открой двери в гараже, светлее же будет! — предложила я, подождала и отправилась покурить на балкон.
Дверь в гараж он так и не открыл, упрямый. Хотя на него это не похоже, он мальчик обстоятельный. Накой ляд шариться в потемках, если можно покрутить ручкой и поднять жалюзи гаража?
Во мне тогда еще стрельнуло. Если бы не работа завтрашняя, не контракт и не компьютер, я бы так не отвлеклась, я бы за Люликом присмотрела.
Ой, ну какая уж тут разница, право дело...
На террасе дышать было нечем, но когда я огляделась, то забыла и про духоту, и про то, зачем пришла. В саду с деревьев облетели все листья. Сморщенными чешуйками они осыпались на гравий, на пожелтевшую траву. Прямо перед носом вздымается стена соседского «замка», застроились мы неудачно, вплотую, поэтому неба я почти не видела. Там, наверху, все было какое-то серо-черное, туманное, но не настоящая ночь, как мне вначале показалось.
Похожую «красотищу» я видела на одной загородной свалке, где жгли тысячи покрышек. Там от дыма среди бела дня наступила ночь.
Где-то слева слышались голоса, но аллею с террасы не видно. Этот недоумок Зорькин прорубил окно прямо напротив моего окна. Надеялась, что хоть с одной стороны дома смогу спокойно на балкончике работать, чтобы никто не подглядывал, так нет же, куда там...
Я никак не могла сообразить, сколько времени. Мы же с Люликом приехали вчера шальные, сразу в койку рухнули, настенные часы в доме не завели, а мой браслетик куда-то завалился.
— Люлик! — на сей раз я кричала очень громко; он непременно должен был слышать.
Но мой сладкий электрик не отозвался. Такого еще не случалось, чтобы мальчик посмел игнорировать мамочку. Я бросила в пепельницу так и не раскуренную сигарету и, уже немножко на взводе, пошла вниз. Мне до зарезу нужен был свет. Ой, ну не свет, конечно, а ток в розетке, чтобы подключить ноутбук. Потому что этой дурацкой батареи могло хватить максимум на час. Я уже предчувствовала, какой кошмар мне предстоит — по такой жаре пилить назад в городскую квартиру, приехать туда никакой, с головной болью, узнать, что нет воды в кранах, и что придется бегать с тазиком...
Я не такая дурочка, как Вука-Вука, хоть и выгляжу обманчиво-блондинисто. Ой, мне вообще так нравится когда мужики начинают со мной говорить, как с полной идиоткой, особенно когда меня не знают, приедут в офис и принимают за секретаршу. И как потом их корячит, бедненьких, аж воздух ртами хватают. Я говорю — родное сердце, тебе водички, может, за шиворот плеснуть, а то сейчас пар из ушей попрет?
Да, да, вот эта вот глупенькая сисястая блонди — и есть гендиректор Тамара Маркеловна. Мама родная нет, это что-то... Черт, черт, а мы-то ее клеить тут пытаемся и выведать, куда мегера подевалась. А мегера — вот она, родимая, ой, не могу...
Я обошла с другой стороны и вручную подняла жалюзи гаража, будь они неладны. Распределительный щит интересовал меня в доме в последнюю очередь. Бригадир, когда сдавал хозяйство, божился и клялся мне здоровьем детей, что электричество не подведет. Я ему сразу сказала, проныре этому: родное сердце, смотри, не подведи! Не дай бог, чтобы в доме проблемы с напряжением, водой или теплом случились, ты ж меня знаешь, родимый. Найду, сладенький, заставлю переделывать, а после — еще и должен останешься. Заметался, заюлил — дескать, Тамара Маркеловна, бла-бла-бла, скважина никогда не даст стопроцентной гарантии, то есть за подачу воды мы отвечаем, а качественный состав гарантировать сложно, вы же сами отказались бурить глубже...
Люлика задушил провод.

9

ПЕТЯ И ВОВА ИГРАЛИ НА КРЫШЕ,
ПОСЛЕ ДВУХ ВЫСТРЕЛОВ СТАЛО ПОТИШЕ...

Я сто раз пожалел, что не послушался Комара. После смерти Гоблина следовало забить болт на прокурорских детей, на телефонное молчание и последствия. Следовало плюнуть и со всех ног нестись назад, в район. Возможно, нам повезло бы выбраться. По крайней мере, мы не застряли бы в дачном поселке.
Чтобы не сойти с ума, я решил делать то, ради чего приехал. Буду искать парализованную девчонку, позвонившую нам. Когда занимаешься делом, остается крохотный шанс не сойти с ума.
Справа тянулся декоративный заборчик, за ним — пересохшие скелеты берез и коттеджи, вплотную, один к другому, и так до самого озера. Слева вдоль Березовой аллеи тоже спускались дома, а вот за ними... За ними высилось нечто непонятное, точно плотно-плотно понастроили церквей с острыми куполами. Вначале я решил, что это обман зрения, потому что с тенями постоянно творилась кутерьма. Солнце, хоть и тусклое, но висело прямо над головой и двигалось по своему маршруту строго через зенит, разделяя небо на две равные половинки. Из-за его курьерской скорости от каждого дерева, от каждого дома ползли четкие, как бритва, и совершенно черные тени.
Было чертовски тихо. Настолько тихо, что слышался каждый вздох, каждое оброненное за спиной слово. И до судорог воняло кофе.
Сосновая аллея попросту исчезла. На ее месте вымахало нечто, продукт наркоманского бреда, сон параноика или голливудская заставка к «космическим войнам». Я невольно зажмурился и потряс головой, ощутив при этом, как с волос веером разлетаются капли пота.
Лес цементных поганок.
Как ни странно, разговоры продолжались, вдобавок многие пыхтели, как загнанные кони, Я в третий раз выжал майку и перевесил за спину обжигающий автомат. Мне хотелось заорать, чтобы они все заткнулись и дали послушать, что там происходит на Сосновой. Там вытянулись к небу серые грибы, а между ними мимолетно перемещалось что-то белое...
Элеонора, хромая эта, и Зиновий путались под ногами, как приклеенные, и Дед тоже, но Деду я был даже рад. Он мне тихонько рассказывал, как потопал раненько на станцию и напоролся на стекло. Похоже Деду понравилось, что я не удивился и не стал над ним смеяться.
— Вот здесь они... — начала хромая Элеонора и замолкла на полуслове.
Комар хрипло рассмеялся, от его смеха у меня мурашки побежали по спине. И бабки, что наперебой общались с вездесущим Муслимом, крякнули и замолчали.
От дома четыре по Сосновой аллее осталось немного. Фасад смотрелся вполне пристойно: декоративные гранитные фронтоны, изящные резные ставни на стрельчатых окнах второго этажа, розовощекие гномы метрового роста по обеим сторонам от двустворчатой входной двери. На двери висел симпатичный бронзовый колокольчик и ярко сияли такие же бронзовые ручки. Уютное гнездышко зажиточного буржуа.
От боковой стены, облицованной розовым гранитом, осталось метра три. Дальше коттедж насквозь проели серые поганки десятиметровой высоты. Гладкие, тускло блестящие стволы не крушили дерево и камень; там, где они протолкнулись сквозь кровлю, черепица оплавилась, точно свечной воск. Задний двор «переварило» целиком, за исключением качелей. Металлические трехметровые штанги с перекладиной выглядывали из переплетения стволов.
Я изо всех сил вглядывался в заросли. «Поганки» казались замершими на века. Похоже, что наступление нечисти приостановилось. Издалека доносился какой-то скребущий монотонный звук, словно экскаватор проводил железным ковшом по камням. Парадная дверь коттеджа была приоткрыта. Мне показалось, что за балконной дверью второго этажа колыхалась занавеска.
— Стойте все здесь, — приказал я. — Никому не сходить с места.
— Не ходите туда! — выкрикнула тощая тетка в обрезанных джинсах, жена лохматого «партработника».
— Нам звонили из этого дома, — объяснил я. — Мы обязаны проверить, — и посмотрел на Генку.
Как ни странно, Комар отреагировал. С кривой улыбочкой он шагнул за мной в переулок. За ним с выражением отваги на рябой физиономии сунулся Валентин. За плечом он держал снаряженную двустволку.
— Пошли с нами, — разрешил я. — Оружие держи на ремне.
Мы очутились в узкой щели между двухметровыми заборами. Тут как раз располагался проезд между Березовой и Сосновой. По Березовой аллее все коттеджи находились в полном порядке, по крайней мере, те, мимо которых мы прошли, спускаясь от ворот. Что там происходило ниже, у озера, разглядеть я не мог, потому что Сосновая аллея целиком заросла серо-стальными грибами. Мне сразу пришло в голову, что «поганки» сделаны из того же материала, что и труба, проглотившая «уазик». Они не шевелились, не раскачивались и меньше всего походили на живые грибы. Скорее — на безумный детский аттракцион под названием «Потеряйся навсегда».
Заросли манили в никуда. Я почувствовал, что если долго буду всматриваться в ниши и тропинки, меня туда затянет.
Мы уставились в переплетение глубоких теней, в беконечные ряды изогнутых стеблей, самых разных по толщине — от удочки до ростральных колонн. На уцелевших боковых стенах домов уютно устроились черные люки. Здесь они были жирные, «взрослые», матово блестели, как поверхность гнойных нарывов. Я старался не смотреть в их сторону, не то начинало тошнить. Не уверен, заметили ли другие, но мне казалось, что плоская поверхность черных люков топорщится, словно бы набухает изнутри. Примерно так набухают фурункулы, готовясь выплеснуть гной.
Скребущий звук прервался, затем возобновился чуть ближе и левее. Я спрашивал себя, почему до сих пор не кричу и за какую часть тела следует себя ущипнуть, чтобы этот кошмар закончился.
— Наискосок проросла, параша такая, — тихонько прошептал сторож.
Валентин был прав. Цементный лес наступал не строго параллельно Березовой аллее, а разрезал поселок по диагонали. Впрочем, перемолов Сосновую, до параллельной аллеи он мог и не добраться; насколько было заметно, задние стены домов и сады по Березовой вообще не пострадали. На короткий миг мне показалось, что в гуще минаретов скользнуло что-то белое, похожее на большого пушистого кролика, но видение тут же испарилось.
Мы медленно продвигались между двух заборов к белой приветливой дверце дома номер четыре. От соседнего дома за номером пять остался лишь кусок фасадной стены и перевернутый зад автомобиля, а номер шестой был напрочь похоронен в серых джунглях. Зато следующий дом справа, ниже к озеру, почти весь уцелел. Лишь на задней лужайке вместо декоративных ландшафтов и пруда торчал куст недоразвитых «грибов». Мне совсем не понравилось то, что я увидел на подъездной дорожке. Дверь на террсу была приоткрыта, у порога стояла чистенькая «тойота» с распахнутыми дверцами, на капоте валялась дамская сумочка и что-то блестящее, скорее всего — связка ключей. Низкие резные ворота, ведущие на улицу, тоже стояли нараспашку. Впечатление складывалось такое, словно хозяева собирались отъехать, но в последнюю минуту вернулись в дом.
Вернулись в дом, чтобы навсегда потеряться.
Мы сделали пару шагов, и я заметил еще кое-что. Терраса имела полукруглую форму и сплошь была застеклена. Возле открытой двери на тонком белом косяке расплывалось бурое пятно. Что бы это ни было, оно стекло до пола, пропитало доски и коврик.
Словно кто-то разбил о косяк голову. Как арбуз.
Я приказал себе прекратить. Что бы ни случилось в соседнем доме — это во вторую очередь, после того как разберемся с прокурорской дочкой. Я приказал себе прекратить, а сам все смотрел на окна веранды и не мог оторваться. Второе от двери окно превратилось в неровную дыру, но на крыльце осколков почти не было. В «мирное время» я сказал бы, что в окошко угодили мячом, поэтому большая часть стекла влетела внутрь. Отличное объяснение, если не считать того, что вместе со стеклом на части порвалась и железная решетка. Тонкая витая решетка тянулась внутри веранды, а на втором окне повисла клочьями. Ее трудно было сразу заметить из-за тюлевых занавесок.
Мы со сторожем вместе уставились на дыру, затем переглянулись.
— Динозавр? — прошептал белыми губами наш добровольный помощник.
— Больше похоже на снаряд, — успокоил я.
Комар улыбался с таким видом, словно через наушники слушал «Аншлаг».
Валентин дернул меня за рукав. Что-то там мелькнуло в глубине серых джунглей. Что-то гадкое и недоброжелательное. А может быть, только показалось. Мне очень не нравилось, что я не вижу конца этого леса. Стоило бы забраться на крышу и поглядеть сверху.
Позади, на Березовой, назревал скандал. Жители явно разделились на два лагеря; половина призывала благоразумно отсидеться, ожидая неизвестно чего, другая половина, во главе с мужиком в майке и Жаном Сергеевичем, ратовала за немедленный поход в город. И все вместе показывали пальцами в нашу сторону. Очевидно, исход спора решило легкое колебание почвы. Комар внезапно схватился за мое плечо взвизгнули бабульки, а по ближайшему кирпичному забору побежали трещины. Люди хлынули вверх по плавящемуся асфальту, к калитке. Кто-то безуспешно толкал заглохшие «Жигули». У входа в переулок остались совсем немногие.
И в этот же момент из дома номер четыре раздался слабый крик. Земля вздрогнула еще раз.
— Растет, сволочь... Под нами растет, — синими губами прохрипел Валентин; его трясущиеся пальцы танцевали по прикладу ружья.
Жан Сергеевич обматерил всех и решительно повернул к своему оставленному посреди дороги разбитому «мерседесу». Качок из «вольво» пожал ему руку, еще раз отпихнул депутата Мартынюка, сел в свою машину и устремился к воротам. Женщины прыснули в стороны, когда он дал по газам. Ничего не случилось, во всяком случае, черный люк под «вольво» не взорвался. Мигнув огоньками прицепа, спортсмен укатил. Ему матерились вслед, кто-то кинул камень.
Дед издалека развел руками, демонстрируя мне беспомощность. Мы оба с ним знали, что юноша в «вольво» никуда не приедет по обеим дорогам. По верхней он упрется в «цементную трубу», где бесславно почил наш «уазик», а по нижней...
Теперь наползающая прозрачная стена стала заметна и без бинокля. Когда лучи сиреневого светила пробивались сквозь грязные тучи, стена все сильнее походила на притершееся к земле северное сияние. И накатывалась гораздо быстрее, чем раньше. Пожалуй у нас оставалось гораздо меньше времени, чем полтора часа.
Спортсмен на «вольво» свернул на нижнюю дорогу.
Вместе с Жаном повернула в гору спортивная семья с двумя мальчиками, и еще несколько человек. Дед что-то кричал им вдогонку, ему злобно ответил широкий мужчина в майке. Элеонора прижималась к Зиновию.
Меня не покидала уверенность, что настоящая опасность нас ждет не внутри обглоданного дома номер четыре и даже не из-под земли. Что-то витало там, за шлагбаумом, в тени соснового бора. Оно видело нас всех.
Я облизал пересохший рот и мысленно приказал себе расслабиться. Затем тронул калитку, прошел между улыбчивыми гномами и потянулся к бронзовому кольцу. Дверь действительно была отперта и едва заметно покачивалась. Из глубины донесся отчетливый детский голос. Или всхлип. Девчонка была здесь, и была жива. Я уже знал, что по сравнению с перекошенной Элеонорой эта прокурорская дочка — настоящий инвалид. Она передвигалась на коляске.
— Стой, погоди, — попросил Комар.
Он вытащил пистолет и, не глядя мне в глаза, вытирал ладонь о штанину. На прыщавом виске напарника билась жилка и наливались мутные капли пота. В глубине дома что-то стукнуло. Валентин охнул и отпрянул назад. Кажется, он уже жалел, что пошел с нами, Земля еще раз мелко задрожала. По фундаменту в обе стороны от крыльца побежали трещины. Это было совсем не похоже на утренние разрывы; приходилось признать, что под нами действительно что-то растет. Разбухает. Проклевывается.
Я обернулся к Березовой аллее. Немногочисленные жители поселка стояли там, где мы их оставили напряженно пялились на нас. Мне впервые пришло в голову, что людей слишком мало. Мне не хотелось думать о том, сколько домов засосало в бетонную трясину вместе с хозяевами. Еще меньше мне хотелось думать о том, что будет, если бетонные поганки вновь перейдут в наступление.
— Лексей Саныч! — позвал я нашего многомудрого физика; мне он казался самым уравновешенным. — Не ждите нас, постарайтесь найти подвал. Большой сухой подвал, где все смогут отсидеться...
— В подвал? Это еще зачем? — гневно воспылал забытый депутат Мартынюк. Брюнетка, послушно держась за его спиной, семенила с раздутым портфелем под мышкой.
— Боже мой, за что нам это? — прошептала костлявая женщина в джинсах, прячась под рукой мужа.
Я распахнул дверь, но не успел увидеть, что находится внутри, потому что позади, на горке, закричали протяжно и дико. Никогда до этого я не слышал, чтобы люди издавали такие звуки, хотя насмотрелся в ментовке немало. Комара подкинуло на месте, щелкнул затвор «Макарова».
Над домиком вахтеров, на уровне фонарей, плыли розовые шары. Строго по ранжиру, первый — самый большой, метров пять в диаметре, затем — скромнее и скромнее, точно утоньшающийся хвостик головастика или разнокалиберные бусы. Расстояние между шарами составляло метра три, не было никаких веревок но совершенно очевидно, что существовала связь. Вслед за первой «вереницей бус» показалась вторая, гораздо дальше, над лесом. Она плыла почти параллельно первой; такое впечатление, что шары гнало ветром, но наших лиц не касалось ни малейшее дунодуновение. Напротив, жара стала еще сильнее; уже не как в предбаннике, а как в самой настоящей парилке.
Лысый Жан Сергеевич, упираясь ногой в порог, обеими руками дергал пассажирскую дверцу своего «мерса». Спортивный папа в «адидасе» забрался в машину с другой стороны и пытался помогать изнутри. Мамаша в спортивном костюме трусила к ним с двумя пятилитровыми канистрами воды. Двое их сыновей, погодки с рыжими чубами, подпрыгивали возле помятого капота, выгребая из разбитых фар стеклянную крошку. Рядом с «мерседесом» остановилась «десятка», из нее выглянул мужик в майке. Очевидно, предлагал Жану ехать кортежем. Его блондинистая жена находу пихала в открытый багажник какие-то сумки. Там были еще две женщины, но их я не рассмотрел. Тридцатью метрами ниже щуплый парень, владелец заклинившей «шестерки», размахивал тросом и кричал мужику в «десятке», видимо, умолял взять его на буксир.
Шары напали молниеносно.
Головной продолжал неспешный полет к таинственной цели, а «хвост» резко дернулся в сторону и вниз, описав крюк метров в двадцать. Пожалуй, это был первый посторонний резкий звук с тех пор, как мы потеряли «уазик». И, скорее всего, я этот звук еще долго не забуду. Стрекочущий свист, сухой, как змеиное пение.
Предпоследний шар отрезал головы рыжим мальчишкам. Не просто отрезал, но забрал их с собой. Мальчики даже не сразу повалились, несколько секунд так и покачивались перед капотом, заливая асфальт вокруг себя кровью. Попадая на раскаленное дорожное покрытие, кровь тут же вскипала пузырями и испарялась.
Головы мальчиков исчезли. Хвост розовой «гирлянды», не снижая скорости, пронесся над землей и настиг блондинку в красном. Она как раз разгибалась, захлопывая багажник своей белой «десятки», ее муж что-то раздраженно втолковывал ей, высунувшись с водительского места.
Увидев, что стало с ее детьми, спортивная мамаша в синем «адидасе» сжала кулаки, одновременно набирая полную грудь воздуха для крика, а другие женщины уже орали на пределе связок. Пузатые канистры «Росинки» неторопливо разлетались от мамаши в разные стороны.
— Прячьтесь! Ложись! — неожиданно басовитым голосом протрубил Дед и, цепко ухватив за локоть Элеонору, метнулся к ближайшему дому.
Комар зарычал, вскинул руку и пошел, стреляя на ходу.
Мы были слишком далеко.
Спортивная мамаша в «адидасе» упала на колени, ударилась лицом и поползла, подтягиваясь на руках, навстречу черным дымящимся ручейкам, стекающим по горячему асфальту. Ее канистры шлепнулись на землю; одна подпрыгнула и покатилась, а другая порвалась, и тут...
И тут я впервые увидел, как вода каменеет на лету.
Валентин бежал впереди меня, сдергивая с плеча ружье. Обезглавленный труп блондинки в красном рухнул на багажник «десятки», стекла и белая крыша седана разом покрылись горошком из кровавых капель. Ее рыхлый муж пулей вылетел из своего кресла, споткнулся, упал и повалил подвернувшегося Мартынюка, который застыл, как столб, хватая ртом воздух.
Подруга Мартынюка бежала, зажимая ладонями уши и нелепо закидывая назад лодыжки. Кожаный портфель валялся на дороге. Мужчина в майке стоял на коленях над безголовым трупом жены и беззвучно разевал рот. Мартынюк полз по обочине, быстро оглядываясь в небо. Три или четыре женщины, одна за другой, прыгали через канаву.
Комар выстрелил и попал. Один из маленьких шаров схлопнулся, скукожился и пролился на землю красным. Розовая гирлянда с царапающим нервы свистом задралась куда-то вверх, точно хвост гиганткого скорпиона. Валентин дважды шарахнул дробью из тяжелой ижевской двустволки. Он тоже попал. Строй розовых шаров нарушился; головной дернулся в сторону и заметался, внося сумятицу.
Лысый Жан плюхнулся на задницу и растерянно наблюдал, как в двух шагах от него обезумевшая мать баюкает своих обезглавленных сыновей. Их папаша задом вперед выбрался из машины, когда мы были уже в десяти шагах. Он разогнулся, еще не понимая, точнее — отказываясь понять, что же произошло, а сверху со звенящим клекотом уже раскручивалась розовая нить.
Я дал очередь поверх голов, это спасло парня. На некоторое время. Спортсмен очень медленно поворачивал голову навстречу летящей смерти. Шары сомкнули строй. Вероятно, минуту назад их было штук двадцать, сейчас осталось меньше, но на нашу долю должно было хватить.
Однако они прервали атаку. «Хвост» взвизгнул, проносясь над нами со скоростью реактивного снаряда, и начал набирать высоту. Головной, самый большой шар уже скрылся за крышами домов, удаляясь в сторону «цементных» минаретов. Я оглянулся на аллею — там было пусто, все попрятались. Валялась чья-то расческа и два разных шлепанца. Внезапно стало очень тихо.
Валентин перезаряжал ружье, не попадая патронами в стволы; я слышал, как он бесконечно повторяет начальные слова «Отче наш». Комар с улыбкой на губах присел за багажником «мерседеса» и разглядывал заусенцы на пальцах. Отец убитых мальчиков согнулся возле жены; она лежала в позе зародыша и крупно вздрагивала исцарапанными ногами.
— Победа, ребята? — Валентин сделал попытку подмигнуть; ему это не слишком хорошо удалось. — Как думаете, товарищ сержант, отогнали мы нечисть?
Я открыл рот и понял, что не в состоянии вымолвить ни слова. Гена Комаров улыбался, откинувшись спиной на бампер. В канаве рвало депутата Мартынюка.
— Отогнали, ипона мать! — нервным шепотом произнес Жан Сергеевич. — Повремени трошки флагом махать-то...
Я проследил за его остекленевшим взглядом и почувствовал, как впервые за последние двадцать лет мой мочевой пузырь норовит выйти из-под контроля.
Потому что со стороны Сосновой аллеи сквозь сад бежала блондинка в ночном халате, а за ней ломилась настоящая нечисть.

10

Я СПРОСИЛА МОНТЕРА ПЕТРОВА —
ВАМ НЕ МЕШАЕТ НА ШЕЕ ПРОВОД?

Люлика задушил провод.
Я разглядела его не сразу, кролик сладенький нацепил треники темные и черную футболку. Я даже не сразу поняла, что с ним случилось, и как такое вообще можно сотворить с человеческим телом.
Потому и подошла слишком близко. Помню только, что сердце где-то в глотке уже колотилось, и ступни в шлепанцах насквозь мокрые стали.
— Лешенька, мальчик, ты меня слышишь? — позвала я. На самом деле только рот разинула, только показалось, что звуки издаю.
Гараж — это голая коробка, и к ней примыкает еще одна, такая же голая, коробка, теоретическая кладовая. Не считая мертвого Люлика, я была тут совершенно одна, но мне вдруг показалось, что кто-то меня слушает.
Кто-то меня слушал, но не Вука-Вука. Кто-то неживой, вроде магнитофона. Ведь магнитофон, когда стоит на записи, он тоже как бы слушает...
Я сделала еще два шага, наступила на что-то ногой, как будто на веревку. Отпрыгнула назад, но левая нога запуталась в холодном и шершавом.
Проволока. Или тонкая бечевка.
Я дернула ногой, но шлепанец застрял. Надо было наклониться и распутать веревку, непонятно откуда взявшуюся на полу, но как раз таки наклониться я не могла. Не могла себя заставить отвести взгляд от мальчика.
Наверху слабо отсвечивала открытая дверь в коридор. Люлик висел, прижатый к автоматам и всяким там предохранителям, а в руке сжимал отвертку. Мальчика не просто прикрутили проводами к щиту; его ноги болтались сантиметрах в тридцати от бетонного пола. Черные провода перехватили его грудь и живот в нескольких местах и затянулись так плотно, что кожа порвалась вместе с футболкой, и наружу торчали края сломанных ребер. Он уронил голову на грудь, но мне совсем не хотелось заглядывать ему в лицо. Только тут до меня дошло, что это за блестящая лужа на полу: из мальчика вытекла почти вся кровь.
Тут я не выдержала. Меня начало выворачивать, но в животе было пусто. Меня рвало и рвало бесконечно, я все никак не могла остановиться, а сплевывала одну желчь. Даже глаза разболелись от этой рвоты. Мне до дури хотелось выскочить назад, на улицу, но дурная баба, вечно приключений на жопу ищет. Ой, о чем я|говорю... Я смотрела и не верила, пока провод не зашевелился. Я не верила, потому что сразу поняла — человек такое сотворить не может, да еще за каких-то пять минут. Ой, мамочки, ну кого же я могла представить, кроме человека? Не пришельца же из фильма «Хищник»?
Эта дрянь зашевелилась у меня на ноге, как живая. Пыльный двужильный провод царапал меня гвоздиками, которые выволок за собой из стены, и норовил обвиться вокруг лодыжки.
Тут я заорала и рванулась всем телом. Тетка моя была права, когда говорила, что Томка в рубашке родилась. Нет, провод меня не отпустил, наоборот, еще больнее впился в ногу сразу двумя гвоздиками. Боль была такая адская, что у меня сердце приостановилось. Ой, ну показалось, скорее всего... Зато я увидела, откуда он тянется, и теперь точно убедилась, что никто со мной шутки не шутит, и никакой программой «Розыгрыш» тут и не пахнет. Он меня измазал кровью. Он спустился с Люлика и забирался по ноге, все выше и выше. Наматывался, как змея, только у змеи есть мышцы и кости, а с меня сдирала кожу обычная проволока. Я шлепнулась на попу и, как сумасшедшая, дрыгала ногой, вместо того чтобы помочь себе руками.
Над головой раздалось шуршание и скрип. Распихивая застывшую пену герметика, из дыры в стене, как настырный птенец из гнезда, лезла пластмассовая розетка. Она немножко покачалась надо мной, точно питон, высматривающий жертву... Телефонный провод сдавил лодыжку с такой силой, что я просто перестала чувствовать ногу ниже колена. Он все настойчивей тащил меня к щиту, к кровавой луже. Я лупила руками по стене, нащупывая, за что бы уцепиться, но натыкалась лишь на голый бетон. Из глаз катились слезы; я верещала так, что сюда уже должен был сбежаться весь поселок.
Но никто не прибежал.
В тот момент, когда розетка, волоча за собой кабели ринулась в атаку, я наткнулась рукой на ящик с инструментами. Моя тетушка, век ей не помирать, наверное, права насчет рубашки. Я перевернула ящик и сразу нашарила здоровенный нож. Как будто почувствовав, что я обрела оружие, провод на ноге ослаб, но тут же обвился кольцами вокруг коленной чашечки и потащил меня в угол.
Я заорала, как резаная, изогнулась и несколько раз ударила ножом. Я пилила и пилила этот чертов провод, не замечая, что он уже оборвался, и оторвавшиеся концы никак не могут дотянуться до меня. Розетка раскачивалась в полуметре позади моей шеи, потом раздался хруст, но я уже вскочила на ноги и отпрыгнула в противоположный угол гаража. Из лодыжки торчали гвозди, а на колене кожа была сорвана и повисла тряпкой, но я это разглядела много позже, когда уже меня милиционеры поймали. А тогда, в подвале, я вниз не смотрела. Я следила за Люликом. Он потихоньку сползал на пол и растекался, как куль с мокрым песком. Как будто в нем вообще не было костей. А провода, что его удерживали, раскачивались, точно змеи на ветках.
Они готовились меня придушить.
На улице стояла темень. Провода зашевелились, я Уперлась спиной в стену гаража, а дальше ноги не несут. Надо же развернуться спиной, чтобы выбежать наружу, а развернуться не получается. Зато получилось снова шлепнуться на задницу. Никто не прикручивал мальчика к щиту. Провода с хрустом лезли из стены, засыпая пол обломками клея и штукатурки. Наверное, они набросились на Люлика, когда он шуровал отверткой. Они вылезли из стены раньше, смотались клубком во мраке и ждали, когда придет человек. А потом бросились молниеносно, как стая кобр или гадюк. Теперь-то я их узнавала. Толстый белый — от кабельного телевидения, черный — освещение. Двужильный — от сигнализации, а такой же, но прозрачный — это телефонный. Телефонный сдавил Люлику горло до синевы меня пытался поймать за ногу, но самым опасным был толстенный силовой.
И как раз силовой подбирался ко мне. С него струпьями сползала шкура, как с настоящей змеи. Потом я услышала, как что-то звякает; это одна за другой отлетали крепежные скобки, которыми кабель был приделан к стене.
Ой, мамочки, это надо было видеть, как супер-пупер директор Тамара Маркеловна отползает, сидя голой задницей на бетонном полу, к воротам. Хорошо еще, халат толстый надела, не шелковый. Вдруг над воротами внутри гаража что-то бумкнуло, скрипнуло, и прямо на меня вывалился здоровенный кусок цемента. А за цементом вылезло что-то черное; тут я заорала, как резаная, вскочила на ноги и кинулась во двор.
Не тут-то было! Это черное, что чуть не жахнуло меня по голове, был эбонитовый трехфазный выключатель, и за ним тоже потянулись провода. Они вырвались из стены и повисли поперек проема ворот. Они покачивались, три провода, облепленных кусками замазки и стекловаты, похожие на нити кошмарной паутины.
Я поняла, что под жалюзи во двор мне не проскочить. Они меня мгновенно поймают и задушат.
И я предприняла единственно возможный маневр — побежала назад и вверх по лесенке в коридор. Кажется, я что-то вопила или звала мамочку. Когда я пробегала мимо Вуки-Вуки, квадратная розетка метнулась наперерез; я пригнулась, и со всего маху ткнула ее ножом, будто сражалась с живым существом. Нож застрял и вырвался из руки, сломав мне два ногтя, но розетка не успела накинуть петлю мне на шею.
Силовой кабель окончательно отпустил Люлика, мальчик грохнулся в лужу собственной крови. Брызги обдали мне ноги и правую полу халата. Я неслась вверх по крутой лесенке, а этот чешуйчатый монстр вырывался из стены, почти догоняя меня. Умирать буду — не забуду мерзкий хруст, с каким безмозглый кусок проволоки освобождался от цемента. В щеку мне несколько раз больно угодила крошка. Потом наверху я чуть не свалилась в обморок, разглядев свое лицо; вся правая половина была залита кровью. Нет, это что-то с чем-то, словно шрапнелью расстреливали; хотя так оно и было, настоящая шрапнель.
Потом я поняла. Провода не убили меня только потому, что не рассчитали с Люликом. То есть им не хватило длины внутри подвала, чтобы набросить еще и на меня кольцо. Я захлопнула дверь и с такой силой дернула задвижку, что оторвала деревянный набалдашник с ручки.
Ой, ну и дура же... Не прошло и секунды, как стало ясно, что моим преследователям не нужна дверь. Мало того, у них объявились союзники.
С потолка кухни, позвякивая пластмассовыми «стаканами», спускалась люстра. Спавший в углу телевизор поехал с тумбочки, грохнулся на пол, вырвал из стены штепсель и хлестнул меня шнуром по ногам, как дрессировщик в цирке хлещет лошадей. Мне показалось, будто по щиколоткам полоснули ножом.
Люстра раскачивалась, маленький «Дэу» валялся на циновке, у него даже экран не разбился, и в темном экране я увидела отражение своей всклокоченной головы. До меня не сразу дошло, что на улице начало светать, только на обычное утро это никак не походило. А еще я установила, что все дело даже не в самих проводах, а в любых предметах, которые связаны между собой. Ой, ну не могу я лучше сказать, вот Дед — он сразу понял.
Просто электрика тянется в поселок издалека, и сумасшествие передалось по ней. По электрике и по воде. Телевизор кидался в меня шнуром, потому что был привязан к центру этого сумасшествия за другой шнур — за кабельную антенну. Любой провод опасен пока его не отрежешь.
Я упала на четвереньки, подвывая, как попавший в капкан заяц, и поползла к выходу в столовую. От моих ладоней на кафеле оставались кровавые следы, а позади тянулся багровый шлейф, как будто проволокли кусок мяса. К счастью, в моем обалдевшем спинном мозге сработал нужный винтик; тело упорно стремилось прочь из дома. Я видела только широкое окно столовой, из которого лился немыслимо сиреневый свет. Позади с треском разлетелось зеркало, осколками засыпало мне всю спину. Это сквозь кладку прорвался силовой кабель. Он вытолкнул зеркало, затем обрушил вниз полки с декоративными тарелками и коллекцией гжели и добрался до желтой трубы. Он пер, выгибаясь из стены, как разъяренный питон, а из-под дверцы, ведущей в подвал, раскрошив кафель, лезли его тонкие соратники.
В желтой трубе был газ. Труба закачалась и начала гнуться. Наверху, под самым потолком, оборвался кронштейн, один за другим отрывались квадраты декоративной плитки. Вслед за трубой снялась с насиженного места газовая плита, крышка духовки откинулась, оттуда поехали сковородки.
Я уже была на полпути к окну, когда перед самым носом со звоном рухнул итальянский сервант, выплеснув миллионы осколков стекла и хрусталя. Сервант на меня не планировал нападать; я уже говорила, что разгадала их тактику. Сервант тут был ни при чем, как и телевизор. Нападали те штуковины, что были связаны в сеть. Я зажмурилась, когда хрустальные брызги полетели в глаза, затем вскочила и побежала прямо по задней стенке серванта.
Я ни черта не соображала, но не зря мамочка в детстве мне про ангела-хранителя рассказывала, Я бежала прямо в окно, как танк или как древний таран, выставила впереди себя руки и прыгнула. Ой, это было что-то, такой прыжок надо для истории снимать! В последний момент на меня напал телефон. Да, это я сейчас так беззаботно говорю, точно на меня каждый день кидаются телефоны. Это была «база», а трубка с нее слетела. Сволочь целилась мне в висок, и сто процентов, что Тамара Маркеловна не нюхала бы сейчас чужой пот в подвале у хромоножки, если бы тогда не споткнулась. Я споткнулась о поясок собственного халата, чуть не впилилась лбом в радиатор, а телефон пролетел над головой и треснул, ударившись о стену. Тонкий проводок, пославший массивный блок с кнопками на убийство, натянулся, как струна. По всем законам физики, он никак не мог так натянуться, через всю комнату, и удерживать на весу гору микросхем, но с физикой, похоже, было покончено.
Я не стала ждать, пока на помощь телефонной линии приползут друзья из кухни, схватила в руки первую попавшуюся тяжесть, польскую вазу на длинной ножке, и швырнула в окно. А затем швырнула себя следом. Это окно, выходящее на Березовую. Там у меня порядочных размеров сад; я с самого начала не хотела, чтобы дом нависал над улицей и всякие придурки заглядывали в окна.
Ой, сил моих нет, это надо было видеть... Я пропахала носом клумбу, цветы рассыпались под руками, словно год провалялись в гербарии. Это все, что я запомнила. Темно-синее небо, как рисуют дети, не научившись смешивать краски, белесая от соли земля в трещинах и мертвые цветы. Когда из-за веранды, подволакивая мохнатые лапы, вышел безголовый белый медведь, сил на крик у меня уже не осталось.
Наступил конец света.
Это было что-то... Опупеть и не встать, я вам скажу. Тамара Маркеловна валялась без сил и примирилась с мыслью, что умрет. Но как только эта гора шерсти запищала, во мне столько вторых дыханий прорезалось, будьте-нате!
— Губернатор пообещал, что он с этого дня лично возьмет под контроль строительство кольцевой дороги! — с журналистским скепсисом в голосе поведал безголовый медведь и мохнатым боком снес кусок изгороди.
Из разбитого окна высунулся прямоугольный кусок железа с четырьмя длинными торчащими болтами по краям и попытался огреть меня по заднице. Оказалось, что прямоугольная стальная пластина — это маленький распределительный щит, который до сего момента висел, вмурованный в стену, на кухне. На нем крепились два толстых счетчика и плавкие вставки, на случай перегрузки, а все это хозяйство тащил на себе тот самый толстенный кабель, сломавший в подвале позвоночник Люлику. Железный хобот взмахнул второй раз. Я едва успела скатиться с клумбы и в метре от себя увидела задницу белого медведя. Что интересно, я до последнего верила в настоящего медведя. Секунду спустя с улицы донеслась автоматная и ружейная стрельба, и завизжали тетки.
Эта волосатая туша повалила забор; сквозь дыру видны были только бегущие ноги, много ног, и все шпарили вниз, к озеру. В дыре было мое спасение. Стоило заснять в кино, как дурная Тамара Маркеловна в одном халате и шлепанцах мчится через кирпичные завалы.
Медведь с треском разнес в щепки несколько яблонь, он пер за мной, точно сухопутный ледокол. Я летела, как угорелая, не разбирая дороги, и опомнилась только тогда, когда меня двое схватили поперек живота. Мне потом рассказали, что даже в руках мужиков я ухитрилась перебирать ногами и несколько минут брыкалась, как буйно помешанная.
Мне сбоку в голову попало несколько гильз. Молодой милиционер стрелял, оскалившись, расставив ноги. Автомат так и прыгал у него в ручищах. А сбоку, у машины, сидел на корточках другой мент и дико улыбался, вздрагивая диатезным ртом.
Белый медведь, или кто он там, вылетел на асфальт. Он тормозил, скрежеща когтями. Я его не видела, но прекрасно слышала. Засранец переключился на сводку погоды. Он успел сообщить о мощном циклоне, обрушившемся на какой-то полуостров, когда над моим правым ухом взорвалась бомба.
Это пальнул из обоих стволов наш бравый алкаш Валя. Ой, вот уж от кого не ожидала, так от этого придурочного, который вечно спит, обнявшись с псом своим, и забывает закрывать ворота! А кстати, молодец, хоть и оглохла часа на три, зато благодаря ему мы остались живы.
Валька пристрелил ходящую радиоточку.
Медведь пробежал по инерции еще метра три, завалился на бок и издох. Издох он неправильно, я сразу усекла, кто бы что ни говорил. Я, конечно, не знакома до тонкостей с повадками медведей, особенно с их предсмертными повадками, но этот выключился, как энерджайзер, точно батарейку потерял. Смирненько лег набок, и тут я его как следует разглядела. Он вытянул к нам передние лапы с когтями длиной в мой локоть, и вытянул из мешка то, что считается у них головой. Это было пострашнее проводов; я уставилась и начала икать. Там было еще что-то на асфальте, за машинами, кто-то лежал, и вопила какая-то женщина над скомканными трупами, но сержантик поволок меня в сторону, и я не рассмотрела.
— Глянь, еще один! — верещал кто-то сбоку.
Мне показалось, что кричат издалека, сквозь бесконечный слой ваты. В голове после выстрела Вальки гудел набат. Мы бежали, но слишком медленно. Там был еще один белый мишка, и даже двое. Оба ломились сквозь кусты на дорожку, размахивая своими вонючими хоботами на костяных мордах. Ой, это что-то, век не забуду...
Меня тащил за собой какой-то чучмек в строительной робе, еще была женщина, она буквально силой волокла за собой другую, в спортивном костюме, всю перепачканную кровью. Эта «спортивная» орала и отбивалась, и все норовила лечь. Еще были мужики, ну я же всех не рассматривала, но последними бежали молоденький мент с автоматом и сторож Валя. Они подталкивали перед собой второго мента; тот ровно трусил, но лыбился, как полный придурок.
Дед высунулся из какого-то дворика и замахал крылами. Наверное, он кричал, чтобы мы бежали к нему, но я ничего не слышала. Уши были заложены. Тут Валька добавил. Повернулся и как пальнет! Это я услышала. Я вообще надолго стала, как Квазимодо, только грохот и слышу...
У оградки все замешкались, пока в калитку пропихивались. Впереди была девица, вся перепачканная, в дорогущей брючной паре, теперь больше похожей на половую тряпку, она качалась из стороны в сторону, как пьяная, и застряла в калитке. Еще был этот уродец, депутат, с трясущейся челюстью. Я его сразу запомнила, потому что сукин сын старался всех отпихнуть и пролезть первым. К этой калитке кинулись не все; Дед сказал потом, что человек восемь засели в доме напротив, и сколько-то человек забаррикадировались в домах, стоящих ниже к озеру.
Потом выяснилось, что выжили только те, кто спрятался на нашей стороне Березовой аллеи. По крайней мере, в домах на той стороне аллеи живых мы не нашли.
Дед нас затащил на дачку биржевика, отчима нашей хромоножки. Пока поднимали из истерики брюнетку в костюме, я оглянулась назад. Никто за нами не бежал. Я увидела, как от выстрела зашатался второй медведь. Он там что-то подобрал на аллейке, возле «мерседеса», что-то мягкое. Подобрал коготками, приподнял и запустил хобот свой. Я все щурилась, никак не могла разобраться, почему так вижу плохо, а это не я плохо видела, а с солнцем ерунда какая-то вышла. Все плохо видели.
— Ты глянь, бесова сила! — Валентин все показывал, а остальные забежали в дом, один Дед остался и сержанты. — Шуганули мы их, сюда не бегут!
А меня выпустили из рук, я как стояла — так на газон и повалилась. Оказывается, все это время забывала, как дышать, аж круги черные перед глазами поплыли. Ой, мамочки, я ж хотела им крикнуть, что в доме прятаться нельзя, что в доме провода всех передушат, но крикнуть никак не могла, хрипела и ручонками махала, как ворона подстреленная. Нельзя им было в дом, а много народу туда забежало.
Мне стало все равно. Могло бы прискакать целое стадо медведей, или выводок электрических розеток. Подняться я уже не могла. Поэтому я сидела ровно и наблюдала, как в сотне метров выше дорогу переходят эти белые мастодонты.
— Почему они не нападают? Ведь они же нас видят? — спросил кто-то.
— Действительно, не нападают...
— Одного я ранил!
— Радио! Вы слыхали?! Они говорят, как радио, это роботы...
— Мама, держитесь за меня, никуда не отходите!...
Длинноволосый босой мужчина, волосы хвостиком, в ярко-желтых спортивных штанах и пестрой майке придерживал за талию слепую старушку, закутанную в шаль. Откуда они такие взялись, ума не приложу. Наверняка гостили у кого-то. Старуха выглядела, как настоящая театральная пиковая дама, только кружевного капора не хватало.
— Митенька, не суетись! — хорошо поставленным баритоном произнесла дама, на ощупь запихивая в мундштук сигарету. — И не тяни меня, как куль с картошкой. Ноги у меня еще, слава Всевышнему, не отсохли!...
— Вы все с ума посходили! Надо бежать, закрыться в доме!...
— А окна?! Чем заткнуть окна?!
— О боже, эта тварь жрет мальчика...
— Они трупоеды, а не роботы! — заявил Дед. — Вы посмотрите, они ведут себя наподобие гигантских скарабеев...
Он стоял в дверях, на крыльце, поднявшись на цыпочки, и смотрел поверх крон засохших груш. Позади него по стене во мрак подвала тянулся черный жирный кабель. Пока еще он притворялся проводом, он укрылся паутиной и вел себя прилично.
Но я-то знала, что гадина задушит нас всех.
Валька осмелел, снова снарядил ружье, но сержант его остановил. Они отрывисто разговаривали, укрывшись за заборчиком, а я все никак не могла взять в толк, о чем речь. Ой, это полная беда, отупела окончательно, икала и кашляла; весь халат в крови, в цементе, голая, без документов, ужас...
— Глядите, бродят туда-сюда...
— Не стреляйте, только привлечете...
— Женщина, скорее к нам!
— А мне, душечка, неинтересно слушать, нравятся вам мои сигареты или нет! — обрушилась на кого-то слепая мама волосатого Митеньки.
Она была среди нас самая счастливая, потому что не видела белых медведей. Там, по улице, еще бегали какие-то полоумные. Сержант выскочил, поймал их и втащил в садик. Ой, я не могу, до чего бабы тупые! Их же спасают, они еще и отбиваются!
— Видите, они егозят строго поперек аллеи, — нашептывал Дед. — Ни один из них не спускается к нам...
— И что это значит?
— Пока не знаю, — пожал плечами Дед. — Хотя... определенные соображения возникают...
Я дедуле жутко завидовала. У него возникали соображения, а у несчастной Тамары Маркеловны сохранилась только одна внятная мысль — добраться до туалета.
— Зайцы на батарейках! — пропищал тонкий голосок.
Это мальчишка, встречала его неоднократно с сыновьями Зорькиных. Кажется, Вениамин, или Зиновий, точно вспомнить не могла.
— Почему зайцы? — спросили из подвального окна.
— По кругу бегают...
— А ведь и точно, по кругу!
— Это пришельцы, точно! А утром-то бухнуло — ракета их села! Всех сожрут теперь...
В доме на противоположной стороне аллеи тоже распахнулось оконце подвала. Оттуда выглядывало несколько голов.
— Что теперь будет, мамочки?
— Исчадия адские, я вам говорю!
— Лизавета Максимовна, у вас, кажется, была икона?
— Да заткнитесь вы, дуры-бабы, совсем рехнулись. При чем тут иконы?
— А при том, при самом. Забыли о боге, а он о вас не забыл
— Верно, верно, переполнилась чаша терпения его, наслал проклятие...
Там же щит, вяло думала я. Там распределительный щит, в подвале. Зачем вы туда залезли, там же нельзя находиться, это конец...
— Они уходят, глянь!
— Уходят и уносят то, что недоели...
— И слава богу, что уносят...
Я смотрела вверх. Сиреневое блюдце с лохматыми краями неторопливо скатывалось к огненно-красному лесу на том берегу озера. Я смотрела сквозь голые ветки садовых деревьев, которые еще вчера укрывали стены коттеджей плотными цветастыми коврами. Озеро выглядело, как блюдо из полупрозрачного мрамора.
Как будто на сетчатке глаза какой-то озорник перепутал цветные фильтры. Красный лес, индиговое небо и окаменевшая, почти черная, вода в мелких вкраплениях. И над всем этим — волны северного сияния.
— Тихо, ну-ка тихо! — сипло скомандовал Дед, и, как ни странно, его все послушались. Замерли головы в окошках, затихли тетки, что искали икону, даже милиционеры перестали дышать.
Оно наползало с нежным шуршанием. Так шумит лесной дождь, пробиваясь сквозь листву. Так плещут карасики в пруду на заднем дворе у соседа Зорькина. Ой, мамочки, ну не знаю я, как это назвать! Это не я, это кто-то придумал про северное сияние.
— Стекло, — внятно резюмировал Дед.
— Всем — вниз! — приказал молодой сержант, и мои ноги его послушались.
Сраный депутат стал возбухать, что не полезет в подвал, мент и еще один мужик помогли мне встать, а ему сказали, что он может оставаться наверху.
Стекло с шелестом ползло по мрамору озера. Никаких медведей не было уже на аллее и в помине. Провода на стене дома и внутри, на лестнице, не шевелились. Я зажмурилась и сказала себе, что если сейчас открою глаза и все это окажется сном, то немедленно начну новую жизнь.
Брошу курить. Закопаю эти гадкие успокоительные таблетки. Плюну на финнов, возьму неделю, а лучше две, и махнем с Вукой-Вукой на Кипр или в Крым. Куда он, сладенький, захочет. И вообще послушаюсь умных людей и найму помощника. И забью на проект в Отрадном, на стройку, на восстановление замшелого завода...
Буду просто жить. И пойду к психиатру, с самого утра.
Я приоткрыла левый глаз. Чуда не произошло. Труп белого мастодонта раздувшейся тушей валялся посреди аллеи, вытянув к темно-синему небу когтистые лапы. Дед взял меня за руку и, как маленькую, повел вниз по ступенькам. Хромоножка помахала нам включенным фонариком. Там на полу копошились люди. Мы застряли у оконца.
— Вы не понимаете, нам нельзя вниз, — сказала я. — Там провода, они убили Люлика.
— Наверху нам тоже нельзя, — как-то удивительно бесстрастно произнес он. — Наверху стекло убьет всех.
Он распахнул окошко. Стекло шептало и шелестело, как струи дождя, как радио с приглушенной громкостью. Оно уже перевалило пирс и поднималось вверх по улице. Прозрачная стена едва заметно колыхалась, как занавес из тяжелого бархата, и гнала впереди себя странное трио — двух кошек и козленка. Кошки шмыгнули в разные стороны, а козленок здорово прихрамывал на обе левые ноги и беспрестанно блеял. Я никак не могла понять, откуда он тут взялся, в поселке.
— Скорее всего, прибежал от домика лесника, через лес, — заметил Дед, словно подслушивал мои мысли. — Лесничиха держит коз. Оборвал там веревку и драпанул...
Козленка подвел подъем. Он оказался не в состоянии преодолеть последнюю горку. Видимо, он скакал от своего кошмара час или больше и смертельно устал. Стекло накатилось сверху и прошло дальше, а козленок остался с другой стороны. Точнее, там, на черном плавящемся асфальте, осталась лежать его задняя половина, а передняя часть вместе с головой исчезла.
— Вы видели? — я вцепилась старичку в рукав. — Что будет, когда оно доберется до нас?
— Мы спрячемся внизу. Ниже уровня земли стекло не доберется... — Он щурился и смотрел куда-то вдаль. Стекло уже было в десятке метров от садика хромоножки.
— А что потом? — Я трясла его, как грушу; Дед мужественно терпел. — Что потом? Это вроде шаровой молнии, природное явление? Оно пройдет, и мы вернемся в город?
— Оно не пройдет, — сухо сказал Дед. — За этим стеклом уже катится следующее. Боюсь, что Оно пришло надолго.

11

ТРОЕ ДРУЗЕЙ ПРОБИРАЛИСЬ ВО РЖИ —
ТИХО КОМБАЙН СТОЯЛ У МЕЖИ...

Я сказал истеричной дамочке правду. На поселок уже катилась следующая «стеклянная волна». Только она катилась не строго след в след за предыдущей, а округлым, выступающим острием своим сдвинулась к западу. Она была скорее похожа на каплю, медленно сползающую по оконному стеклу. На каплю, после которой не остается ничего живого. Наш поселок тоже зацепило, но по касательной.
Мы кричали тем, кто ни в какую не желал прятаться. Тем, кто припустил по тропинке к воротам, и тем, кто убежал в дома по соседству. Я уже не молод за дураками гоняться, а сержант побежал. Он уговаривал их, пока не пришло время спасаться самому. Многие его так и не послушались; они стояли и смотрели, как катится стеклянный нож...
Мы считали, что раз стекло не трогает деревья, значит, не тронет и дома. Мы ошибались. Просто деревьями занимается другая волна, подземная, «цементная». Оно нападает на все, где чувствует жизнь... Два коттеджа у озера беззвучно превратились в труху, там были люди. После того как прозрачная преграда пронеслась дальше, оставив пыльные руины, на развалины пришли белые медведи.
У меня напрашивается сравнение с трупными червями. Они приходят туда, где можно поживиться мертвечиной, но на живых, особенно когда мы выходим толпой, нападать опасаются. Это шакалы размером с грузовик, с шакальей же трусостью и стайностью. Но пока мы это поняли, чуть не умерли с голоду в подвале.
В рыжих проволочных лесах водится кое-кто по страшнее медведей...
Зиновий первый нарисовал стекло, у него лучше развито пространственное мышление. Мальчик изобразил цветок наподобие ромашки. По грубым прикидкам, эпицентр находится именно там, где мы и предполагали вначале, — за озером Белое. Мы обсуждаем эпицентр, но понятия не имеем, что же там произошло. Что-то взорвалось, вызвав вместо лесных пожаров необъяснимые всплески материи...
Дорого бы я дал, чтобы поглядеть одним глазком.
Впрочем, единственный доброволец имеется. Мальчик. Грандиозная экспедиция намечается — больной артрозом старик и не особо крепкий подросток. Вряд ли нам удастся кого-либо еще сагитировать на столь заманчивую экскурсию. Те, кто бегут, — бегут в противоположную сторону, в город. Те, кто понял, что в город бежать бессмысленно, изнемогают от жары в подвалах. Эти не тронутся с места, пока за ними не спустится, по крайней мере, губернатор области.
Очень скоро они допьют остатки воды, затем вино, водку...
Н-да, опять я перевожу бумагу...
Из сердцевины цветка периодически «разбегаются» «лепестки». Сверху они должны походить на сильно вытянутые капли, но по мере продвижения фронт сплющивается, расползается, расширяется, и, вспахав раскаленный воздух над поселком, напасть уже похожа именно на лобовое стекло автомобиля шириной в несколько километров. Лепестки разбегаются один за другим, перекрывают друг друга, не оставляя лазеек.
Укрыться можно, лавируя перед «фронтом» стекла на большой скорости, скажем, на вертолете. Таким образом можно успеть соскользнуть с одного лепестка на другой, а потом вернуться на прежнее место, и так до бесконечности, точнее — пока хватит горючего...
Это все ерунда, укрыться нельзя.
Потому что оно режет не только живую материю. Мы наблюдали, что стекло сделало с вертолетом. Позавчера прилетали военные; пилот не заметил стекла, а мы никак не успели бы его предупредить. Вначале мы не поверили своим ушам и глазам — после суток тропической давящей тишины прорезался сухой стрекот. Каким-то образом вертолет миновал предыдущие стеклянные стены; возможно, это доказывает наличие разрывов, а возможно — не доказывает ничего.
По крайней мере, это говорит о том, что где-то в мире еще летают вертолеты. Так или иначе, вертолет пролетел низко над поселком, сделал круг, а пока мальчишки сообразили и побежали наверх, он ушел в сторону озера и столкнулся со стеклом.
Очень тихо, почти бесшумно, машину располосовало на несколько частей. На окаменевшую воду упало нечто непонятное, мы не сразу разобрались. Это был тонкий полуметровый срез, от «носа до кормы», без низа и верха. Все вместе — механизмы, обшивка, части тел, куски двигателя...
Большая часть вертолета, включая винты, исчезла. Мы так никогда и не узнаем, что же происходит там, внутри тонкой пленки взбесившейся материи.
Больше не пахнет кофе. Стало еще хуже, нас преследует удушливый аромат ванили. Я долго размышлял о запахах. Наверное, не стоит так серьезно ко всему относиться, потому что логики нет. Логика не прослеживается абсолютно, и пример этому — нелепая до абсурдности вылазка Комарова в пионерлагерь...
Логика. От понятия остался огрызок, ржавый сердечник. Стреляют — беги, вот так.
Однако я упорно ищу логику, меня учили этому всю жизнь. Меня учили, что в каждом природном явлении заложен некий смысл, пусть даже вначале кажется, что смысла нет.
Запах имеет смысл. Видимо, Оно колдует с химией, коренным образом перерабатывая встречающиеся материалы. Я буду называть с большой буквы явление, предположительно обладающее разумным началом. Это не природный катаклизм, и не военные маневры, как бы ни спорил Жан Сергеевич. Не хочу умалять его умственные способности, но изменение запаха не случайно. Оно продуцирует новые вещества оно создает новую среду обитания. Только непонятно, для кого.
У меня ощущение, что мы теряем время. Именно мы, поскольку, судя по молчанию в эфире и отсутствию приезжих, в ближайшем радиусе — мы единственные выжившие. Я написал: «в ближайшем радиусе»; одному богу известно, насколько велик yже радиус распространения стеклянных волн. Вероятнее всего, Оно уже на подступах к городу...
Явился Зиновий, принес зарисовки. Много нового.
Я ошибался, Оно не распространяется непрерывным кольцом. В этом могло бы быть наше спасение, если принять предположение, что с расстоянием агрессивные свойства стекла затухают. На беду, «лепестки» отрываются от цветка не через равные промежутки времени, а как бог на душу положит. Зиновий колдовал и так, и эдак, у мальчика прекрасная математическая голова. Он прикидывал, какова вероятность проскочить между волнами, но пешком нам такую скорость не набрать. Даже если волны затухают, что неизвестно.
Мне хотелось бы думать, что они затухают.
Мне хотелось бы думать, что только мы очутились в ловушке, что с миром не случилось ничего страшного. Вчера Зиновий вслух предположил, что за Белым озером скинули новый тип боезаряда. Лучше бы он молчал, наши кликуши снова подняли вой. Утихомирить их удалось, лишь пригрозив оружием.
Как поддерживать дисциплину, если взбесившиеся бабки догадаются, что в ружье Валентина остался один патрон? Как поддерживать веру в спасение, когда у всех, почти без исключения, болят и слезятся глаза и вдобавок чешется кожа?
Чем мы заразились?...
Пишу после перерыва. В доме номер три по Березовой произошло очередное убийство. То есть вначале там дрались, за продукты или за воду, а потом один мужчина застрелил другого из охотничьего ружья.
Поведала об этом Наташа, жена водолаза Григория. Та самая женщина, у которой шары убили сыновей.
В первый день окружающие были уверены, что Наташа повредилась рассудком, но с ней все в порядке. Насколько можно назвать порядком сложившееся положение. Только одно резко отличает Наташу Савчук от прочих «постояльцев» Эличкиной дачи: она перестала бояться. Мне кажется, тут дело не в страхе. Ей наплевать, погибнет она или нет. Смело, не таясь, ходила к подругам в нижние дома и первая принесла весть об убийстве.
После выяснилось, что тот парень с ружьем также погиб. Сам вызвался идти в поселок за водой и сгинул вместе с экспедицией. Его убило то, что вылезло из черного люка.
Но их второй экспедиции повезло чуть больше: двое вернулись живые, хоть и потрепанные. Очень плохо то, что они не сумели толком рассказать о люках. Они были слишком напуганы и мчались назад, не разбирая дороги. Им показалось, что страшные обитатели ржавой чащобы берут их в кольцо. Кто-то выскочил из люков и молниеносно убил четверых.
— Отсюда не вырваться, — как попугаи, повторяли двое спасшихся. — На нас ставят эксперимент. Они будут следить, как все мы подохнем. Они нас не выпустят...
Есть мнение, что все происходит немного не так, но мы с Зиновием не стали спорить, чтобы не раздувать панику.
А тот парень, застреливший соседа из-за бутылки с квасом, он не был окончательным подонком, хотя занимал какой-то ответственный пост, то ли в таможне, то ли в налоговых органах. Он всего лишь хотел напоить своего ребенка. Никто так и не вспомнил, как убийцу звали. Они ведь у себя не додумались вести учет, как это сделали мы.
Мне нужно успеть все рассказать и внятно изложить на бумаге. Спасибо Эле, она пишет гораздо быстрее меня, а от остальных проку не добьешься. Я подхожу к взрослым, с виду разумным людям, прошу мне помочь. На меня смотрят, как на полоумного. Мне нужно успеть, пока не начались «водяные бунты», ведь воды остается совсем мало.
Люди впадают в ступор. Это плохо, очень плохо.
Еще очень плохо то, что у нас нет внятного лидера. У нас было несколько кандидатов на кресло босса, но все они принесли в коллектив больше хаоса, чем организованности. Среди нас нет человека, способного удерживать психопатов своим авторитетом. А без единоличной власти мы не в состоянии надолго самоорганизоваться, это выше наших сил. Я убеждаю, я валяюсь в ногах, я теряю голос до хрипа, но разве способен что-то умное выдать сторож? Эти люди, даже потеряв имущество, так и не поняли, что наступил конец всему.
Например, те трое, Рымарь с женой и мамашей. Когда наши вооруженные мужчины ушли на очередную разведку, клан Рымаря попытался с боем взять кладовку с провиантом. У них кто-то сидит на нефти, папа или дядя, а прочие Рымари, кажется, и дня не проработали. Зато они привыкли брать. Они просто не могли себе представить, как это возможно, чтобы им в чем-то было отказано. Отползли наверх, посовещались, а потом ворвались в подвал с перекошенными ртами.
Они напали внезапно, заранее запаслись гаечным ключом и топориком для рубки мяса. Они вопили, что им дурят голову, что мы наворовали пива и лимонада по соседским фазендам, а им приходится умирать от жажды... Как будто им было неизвестно, что обошли все окрестные дома и дважды схлестнулись с «поисковыми партиями» наших соседей. Как будто им было неизвестно, что к сохранившимся домам на Сосновой не подойти. Там, вблизи от цементных поганок, сходит с ума все железное, там на людей нападает электропроводка. Мы даже не в состоянии похоронить трупы повешенных...
Мы собрали по поселку все, что можно пить, включая вина, водку и прокисшее молоко.
Через несколько часов стало ясно, что на водке не протянешь. Не знаю, кто первый из наших отважных «ореликов» предложил поделиться с соседями. В смысле — не поделиться нашими запасами, а поделить то, что найдется в чужих домах.
Но дома, брошенные хозяевами, уже опустошены...
Кроме нашей «коммуны» укрепились небольшие шайки еще в трех коттеджах ниже к озеру и в бывшей столовой пионерлагеря. Одиночек нет, или все они погибли. В строения детского лагеря месяц назад вселились шабашники, молдаване, им повезло больше других — в бывшей кухне сохранился полный резервуар воды на случай пожара. И каким-то образом вода не застыла. Это цистерна из-под молока, литров на пятьсот; я ее видел и раньше, когда забредал вечером к строителям на огонек. Но тогда никому бы в голову не пришло приложиться к проржавевшему крану.
После того как строители поняли, что мы тоже охотимся за водой, они забаррикадировались и не подпускали наших парней. Молдаване не приняли к себе обратно даже своего соплеменника Раду, если в сложившихся условиях кого-то можно назвать своим. Держали круговую оборону...
Жан Сергеевич, заявив, что умеет обращаться с «чурбанами», отправился на переговоры, вербовать сторонников для совместного похода в Поляны. Выяснилось, что строители уже предприняли вылазку, из пятерых никто не вернулся. Обидевшись на «чурбанов», Жана чуть не забили молотками и прикладом, сержант Нильс его еле спас. Жан стал требовать автомат, но Нильс справедливо посчитал, что нельзя стрелять по безоружным. Хотя безоружными их не назовешь...
Это была его, Нильса, личная справедливость. На тот момент она нашла отклик в коллективе, женщины шумно поддержали честного милиционера. Жан махнул рукой, депутат Мартынюк и другие активисты, оставшись без «огневой поддержки», разбрелись по углам.
Но я видел их глаза.
А как только в очередной раз стемнело, ко мне незаметно подобрался хирург Белкин.
— Нильс... То есть, я хотел сказать — сержант, он увел четверых к пирсу, опять притащат кого-нибудь, — шепотом поделился врач. На его мокрой лысине балансировали мутные капли, глаза провалились в глазницы, и вообще... Мне вдруг показалось, что доктор нацепил чужие очки. Тонкие дужки сидели как-то странно, впиваясь в виски.
— Это уже третья ходка, и всякий раз они кого-то приносят, — скрежетал Белкин. — Складывать некуда, пятеро раненых, а они все несут и несут...
— Что вы от меня-то хотите?
— Вы видели картинку? Ту, что Зиновий начирикал. — Белкин замолчал. Из подвала поднимались две женщины. Доктор ответил им на какой-то вопрос, дождался, пока они захлопнут дверь. — Эта мерзость облегает поселок воротником, слева и справа. Ее задержало озеро, скорее всего. Но ненадолго. Крайний дом внизу, помните? Муслим и Валя бросили там рюкзак, нести было тяжело. Тяжело оттого, что Нильс заставил их тащить сюда Лиду... толстую эту, старшую из сестер, вот.
— Ее дом просел, провалился фактически, и чудом не отдавил ей ноги! Вы, доктор, считаете, что парни должны были ее бросить?
На лестнице снова показались наши дамы. Они стайкой выбегали во двор к туалету. Когда наружная дверь распахнулась, у меня в который раз невольно екнуло сердце. На угольно-черном небе полыхал буйный костер из незнакомых созвездий. Искусственная ночь пыхала в лицо жаром, как мартеновская печь.
— Бросить? Кто ее бросал? Эта корова побежала сама, хотя ей трижды сказали не высовываться! Алексей, вы в курсе, на кой ляд она помчалась? — В темноте Белкин брызгал мне в лицо слюной. — Она помчалась, когда услышала, что идут к ней в подвал, за ее, мать растак, вареньями и соленьями! Помчалась огородами, защищать добро, хотя до этого сидела и дрожала, как мышонок! Обогнала парней, что-то ценное прятала, очевидно. В собственном доме провалилась в какую-то яму, даже не смешно. Парни рисковали, собирали жратву, там же конкуренты, мать растак, и что? Бросили компоты, рассолы, шестнадцать банок, понесли умалишенную через весь поселок, гордо. Назад вернулись — дом осел, а! Несут раненых, перегревшихся, обезвоженных, но! Не воду, не воду...
— Кирилл, я сам хочу пить.
— Поговорите с Нильсом, он вас послушает... — Белкин стянул очки, и я тут же заметил свою ошибку. Очки хирурга были в полном порядке, зато на переносице и на висках наметились пролежни. Оба глаза смотрели прямо на меня, но для того, чтобы смотреть прямо, ему приходилось чуточку поворачивать голову влево и вниз.
— Что... что у вас с лицом? — Мы стояли под лестницей, ведущей на второй этаж. Я потянул доктора за рукав к свету, но он уперся.
— Пустое... Вы себя не видели, я извиняюсь, но. Поговорите с Сашей, он нормален, по сравнению. Два ствола, у него и у Вали, это сила.
— Нормален по сравнению с другим сержантом? Я должен посоветовать Нильсу бросить раненых, потому что доктор Белкин отказывается перевязывать? Или потому, что в Жорином подвале нет места?
— С перевязочным материалом трудностей нет, однако. У нас трое пострадавших от... гм. Столкновения с металлическими предметами, пока сформулируем так. Хотя утверждают, что на них напали электроприборы. Еще двое подвернули ноги, пока убегали, также нетрудоспособны.
— Доктор, вы меня провоцируете? Я и сам вижу, что подвал похож на госпиталь.
— Делаете вид, что непонятно? Совершенно напрасно вы столь.... — Белкин понурился, шумно поскреб щетину. Его левый глаз совершенно точно стал выше правого. — Алексей Александрович, кроме нас, еще три группы по соседству. Ориентировочно, там человек по шесть, по восемь. И неизвестное количество в столовой бывшего лагеря. И никто, никто!! Никто, кроме нас, не собирает немощных. Они собирают еду и то, что можно пить. Они пытаются выбраться...
— Шестеро уже выбрались, — перебил я. — И эти трое, Рымари. Выбрались на тот свет. Доктор, вы предлагаете отравить раненых? Или лучше задушить?
— Зря, зря вы на меня, — отшатнулся Белкин. Его голос моментально сменил тональность, стал злым. — Я спасаю людей профессионально. Извините, приходится сказать прямо, спасал на двух войнах. Что такое гангрена, вы знаете, конечно же. Иногда приходится отсекать здоровые ткани, вот. Чтобы спасти организм, хе... Компоты и рассолы, шестнадцать банок, да. А у нас в мастерской матери выжимают пот из сорочек надо ртами детей, вот так.
— А почему вы пришли ко мне? С чего вы взяли, что я здесь командую?
Его улыбка мне не понравилась.
— А с чего вы взяли, что с другими я не говорил? Наши люди остаются стадом баранов в любой ситуации, они даже не пищу ищут, они истерически ищут вожака. Я пытался вам втолковать, что команду надо мирить, а не ссорить, но. Вы не слышите, вот. Очень жаль, но я не желаю висеть между. У меня супруга неважно себя чувствует, да. Не желаю видеть, как она страдает, пока другие убиваются за свои огурцы!..
Тут до меня кое-что дошло. Слишком болела голова, никак не мог сосредоточиться. Я не сразу обратил внимание, что Белкин переодел рубаху и сменил пижамные штаны на чьи-то белые брюки. Брюки ему были явно велики, Белкин подпоясался веревкой, за спиной держал авоську с двумя термосами.
— Вы... вы уходите, доктор?
— Я иду с Жаном, но. Он мне неприятен, они все мне кажутся мразью, каждый по-своему.
— Подождите, не бросайте нас... Там больные! Да и вообще, вы не дойдете...
Доктор скривился, его круглое, обычно приветливое лицо изменилось вдруг до неузнаваемости. Несколько секунд оно походило на деревянную маску разъяренного африканского божка.
— Мы идем за водой, Алексей Александрович! Вы перепугались, что Белкин взбесился и ринется в лес, а? Нет уж, увольте! У меня больная жена, и я никому больше не позволю отнимать ее долю... Мы идем за водой, пока не вернулся ваш идол, вот. Вам нравится — лижите Нильсу пятки вместе с национальными кадрами на здоровье. Пока его не пристрелили, да-да. Вы что, полагаете, люди бесконечно будут терпеть, пока он собирает по поселку живые трупы? Я предложил вам руку, вы отказались помочь, а ведь. Ведь вместе мы бы могли. Два ствола... затем вы, мальчик, Муслим, он Саше просто в рот смотрит, еще громила этот, молдаванин...
Белкин предлагал мне войти в партию власти. Я не стал спрашивать, который из министерских портфелей мне достанется, я даже не стал спрашивать, где Комаров с Жаном собираются найти воду.
Назревала война.
— Так вы не с нами?
— Вы тоже не с ними, доктор.
— Прекратите демагогию. Я с ними, поскольку. На меня орали утром, но нечем промыть рану.
— Доктор, в лагере вам воду не уступят. Снова начнется драка...
— На сей раз драки не будет, — он снова выдавил зигзагообразную ухмылку; его голова вдруг показалась мне похожей на пустую хэллуиновскую тыкву с пилообразным оскалом. — Драки не будет, хе. Гриша приволок с какой-то дачи карабин и двустволку.
Несмотря на жару, по спине у меня пробежала волна холода.
— Вы будете стрелять... в людей?
— Надеюсь, они откроют огонь первыми, — сухо ответил врач.

12

КОГДА ОНИ ГОЛОДНЫ

Я надеялся, это точно, но.
В глубине жалкого естества Белкин предполагал, что молдаване первыми стрелять не начнут. Хотя стволы у них в лагере имелись, ведь в прошлый раз Жану заехали по роже прикладом.
Только в прошлый раз Жан выпендривался один, и прикладом его били не шабашники. Там в подсобке жил повар с женой и с ребенком, вполне славянин. Кроме повара, еще три-четыре пары дачников, сотрудники НИИ, которому принадлежал зарастающий бурьяном пионерлагерь, вот. Не вполне дачники, однако. Похоже, они занимались переоборудованием или демонтажом, а под этим соусом вывезли на природу семьи. А строители повелись на оскорбления, естественно.
Наш бритоголовый вождь тоже затаил обиду.
Вообще-то вождем он стал не для всех, с Комаровым они напряженно хранили нейтралитет. Забавно наблюдать, словно не замечали друг друга, вот. Зато с прочими Жан цапался, несмотря.
Несмотря на общую для всех, извиняюсь, задницу.
Так, для будущего суда... Душещипательная коллизия поджидает уважаемых присяжных. Задачка на сообразительность, хе! Излагаю условия.
Состав соучастников: трусливый Белкин, угрюмый Жан, никакой сержант Комаров, активная Тамара Маркеловна, официальный председатель чего-то Мартынюк, слезливо-бешеный Григорий, двое спортивных предпринимателей, имена забыл. Тонкая неврастеничная жена предпринимателя номер один. Последние трое присоединились к нам по пути, когда заметили, что у нас появилось оружие.
Могу простить Григория, поскольку. Кажется, этот чугунный владелец чугунного крыльца командовал водолазами, или что-то в этом роде. Или ассенизаторами, тоже неплохо. Великолепные чугунные украшения у них на окнах, беседки, фонарики, всякий раз мы с Нелей любовались, гуляя, да...
— Кирилл, ты идешь? — Жан поджидал меня на пороге, накручивая на толстый палец связку ключей.
Терпеть не могу эту прапорскую манеру крутить на пальце ключи; так и отдает кирзачем и каптеркой. Терпеть не могу, когда быдло кличет меня по имени.
Однако отважный Белкин угодливо улыбнулся и промолчал. Потому что у быдла на плече покачивалось ружье.
— Пока светло? — подпрыгивали спортивные предприниматели. Оба чуяли в Жане большого брата, матерого наставника, скажем так
— Пока темно, — сплюнул «большой брат».
— Зачем нам бабы? — Водолаз брезгливо смерил взглядом директрису.
— Своей будешь командовать! — окрысилась Тамара.
Тощая супруга предпринимателя промолчала; дрожала за спиной мужа, как освобожденная женщина Востока, прижимала к животу мятую канистру. Глядела боком, как зайчик. Свет фонарика лизнул ее лицо, трус Белкин вздрогнул.
У тощей шея была замотана шарфиком, а левый глаз вытянулся на висок. Те же симптомы, что и у моей жены, но. Более ранняя стадия. Я очень хотел увидеть, как обстоят у тощей дела со ступнями, но ее загораживала тень мужа.
— Огородами пойдем?
— Нет, по улице. Так заметнее, если нападут...
— У забора держитесь, у забора им не развернуться. И заткнитесь все, слушайте свист. Эти суки розовые свистят сперва...
Я оглянулся на окна первого этажа. Пыльные стекла отражали звездный хоровод, но я одним местом ощущал испуганные взгляды моих подопечных. Раненые боялись оставаться без врача. Кроме того, за мной наверняка следил Дед.
Ходячая совесть, чтоб ему.
— Верно, пока темно, — блондинка-директорша шагнула за забор в сопровождении своего любимого недруга депутата Мартынюка. — Бегите, трусы, пока не вернулся наш санитарный поезд.
— Это кого ты трусом обозвала? — подал голос «спортсмен» номер один. Тощая супруга шипела ему уxo, но парень в кедах не на шутку расхрабрился.
Тамара его не удостоила ответом.
— Да ты кто вообще такая? — брызгал он слюной на директоршу. Та величаво отвернулась, ага. Знатная стерва...
У меня зародилось подозрение, что слабак Белкин поставил не на ту лошадь. Более того, у меня зародилось сомнение, что при подобном накале дружелюбия мы вообще достигнем ворот лагеря.
— Придурки, — сплюнула жена предпринимателя. — Конченые придурки...
Тут случилась странная вещь. Я совершенно точно помню, что внимательно посмотрел на эту женщину, вспомнил ее имя и даже вспомнил, где они жили в поселке. Но лицо ее так и не отложилось в памяти, оно словно растеклось, как растекается действительность за стеклами запотевших очков. И муженька ее, здоровенного малого, я никак не мог зафиксировать.
Люди из страны Пустота.
— Сытые, состоятельные, наглые хозяева поселка, леса, бывшего лагеря и бывшей страны. Совершенно безликие. Впрочем, в тот момент я не придал значения пустоте.
— Что вы орете? — Из сарая с канистрами в руках вывалился сержант Комаров, одну канистру передал мне, другую попытался вручить Мартынюку.
Мартынюк наморщил нос, подцепил грязную канистру двумя пальцами. Колонна тронулась.
— Эй, сержант, прикрывай, следи за небом! — почти Дружелюбно окликнул Жан Сергеевич.
Комаров намеревался что-то возразить, но «большой брат» уже ломился сквозь изгородь. Комаров передернул затвор «макарова», кажется, он уже забыл, что хотел сказать. Порой он находился очень далеко.
На Березовой аллее ползали мрачные тени. Поджаренный плотный воздух зависал над мертвыми огородами, шорох шагов раскачивал мои дерганые нервы. Где-то там, позади, в гараже загрохотало, за нами выбежал маленький потрепанный человек с двадцатилитровой пластмассовой флягой. У человека были перепутанные волосы странного окраса, сверху седые, а корни — рыжие.
— Стойте, пожалуйста! — сиплым шепотом кричал он. — Я с вами, стойте!
— Что за чмырь? — брезгливо спросил спортсменов Жан.
Те пожали плечами.
— Яцко я, Вениамин... Тамара Маркеловна, не признали? Я у Зинчуков гостил...
— А, это ты, — равнодушно отмахнулась директорша. — Иди, куда хочешь, ты не в зоне...
Я этого мужчину не помнил, хоть тресни. И не помнил, когда он успел прибиться к нашей коммуне. Когда он догнал нас, задыхаясь и шаркая, я почти автоматически отметил кое-что.
Так же, как у некоторых других товарищей, у гражданина Яцко изменилась походка и косили глаза. Еще он постоянно чесал спину. Тех, кто расчесывал спину, я с превеликим удовольствием запихнул бы в изолятор. На всякий случай, хотя бы. Чтобы попытаться остановить инфекцию, если это инфекция, ввести элементарный карантин. Изолятор у нас в Жоркином гараже.
Там моя жена.
С ней нехорошо, впрочем. Впрочем, не хуже, чем с другими, напротив. Но я настоял, чтобы Неля оставалась в мастерской, примыкающей к гаражу. Она не в одиночестве, там старушки, трое последних, которых Нильс с Муслимом и Раду приволокли с Сосновой. Старушки не вполне адекватны, но Неля сумеет если что, постоять за себя. Так я решил, поскольку.
Лучше бешеные старухи, чем мои адекватные компаньоны. Иногда лучше иметь бешеных соседей, да.
Из-за нее я пошел, у меня на поясе две фляги и пластиковая бутыль.
До первого поворота на Сосновую шли след в след по дождевой канавке, бетонному полукольцу, утопленному в землю вдоль заборов. При каждом шаге под ногами хрумкали мумифицированные листья, взлетали облачка мертвой пыли. Мне привиделось вдруг, что иду по трупам, ага.
Кажется, Белкин потихоньку сползал в безумие.
Неприятности начались позже, у поворота к оградке лагеря. Справа, из-за большой ограды, уже слышалось металлическое шебуршание.
— Тихо, замерли тихо... — скомандовал Гриша.
Во мраке кустов не было видно, но мы уже не дергались. Привыкли, что шуршат. Они толклись там, за оградой, рыжие, похожие на морских ежей, или на мотки старой колючей проволоки. Кусты неведомой породы, об их ветки можно моментально изрезать руки.
Они шебуршали; если долго слушать, можно постепенно того. Не желаю произносить вслух. Они шебуршат в полном безветрии и выставляют острые иглы. Откуда они взялись? Кто-нибудь видел маленький куст или росток?
— Шо ты панику наводишь? — ругнулся на Гришу Жан. — От, блин, паникер...
Никто не видел маленьких кустов. Они появились разом, после очередной короткой ночи, вырвались из затмения, как стая блуждающих душ. Они подмяли брусничник, растолкали молоденький сосновый подлесок, впрочем. Подлесок давно уже мертвый. Особо нелепо, неправдоподобно выглядит картина с верхней точки, с чердака Жоркиного коттеджа. Как будто готовились к танковой атаке и раскидали посреди поля мотки колючки...
Спустя двадцать метров авангард колонны встал как вкопанный. Григорий поднял руку с карабином. В этот раз Жан не возмущался. Я не сразу отреагировал и больно ткнулся носом в потную спину «спортсмена» номер два.
— Чего застряли? — проскрипел позади Комаров.
Он спросил, но не ждал ответа. Сержант Комаров находился там, где я не хотел бы оказаться. Парень постоянно брел по самой кромке разума, то возвращаясь к нам, то проваливаясь, да. Кромка зыбко колыхалась под его полупьяными шагами; для тех, кто понимал, это выглядело отвратительно. Особенно учитывая пистолет в кобуре.
Но помимо пистолета еще кое-что резануло мне по глазам, несмотря. Прыщавое, измазанное в грязи лицо сержанта распухло и заметно скривилось набок.
Я выглянул из-за плеча «спортсмена» и сразу понял, почему. До боковой калитки пионерлагеря оставалось всего ничего. Дверцу и замок сорвали еще утром, но... Впереди образовалось препятствие, которое никто не желал преодолеть первым. Поперек рваного полужидкого асфальта блестели три люка. Они отражали вращение звезд, как мутные зеркала. Поверхность люков слегка колыхалась, рябила, или мне это только казалось. Возможно, рябило у меня в глазах; лоб потел, я не успевал смахивать капли.
Безусловно, люков было гораздо больше, чем три, но остальные народились за высокой каменной изгородью, на территории лагеря. Как они размножаются: подземной грибницей, перелетными спорами или иным способом, — мы так и не узнали, Они возникают сразу двумя шеренгами, растут из крохотных черных пятнышек, и... И больше нечего добавить, впрочем.
До этой ночи они не нападали.
Пацаненок их верно обозвал недозрелыми цыплятами, а мы не уловили. Цыплята, в смысле, что не вовремя вылупились, на холод. Никого не трогали, и вдруг...
А ведь Дед мне уши прожужжал о своих приключениях в лесу. Я знал, что люки нарождаются, как грибница, двумя почти параллельными шеренгами, но впервые видел их так близко. Что бы это ни было, растение или животное, оно нагло пробралось на территорию поселка.
В авангарде растерянно обсуждали препятствие.
— Что за хрень?..
— Обойдем огородами?..
Комаров поводил фонариком; рассеянный луч выхватил рябь посреди неподвижной пересохшей аллеи.
Комаров увел было луч в сторону, но спохватился. Он немыслимо тормозил, этот мент, немыслимо. Не хотел бы я с ним попасть в одну бригаду! То самое, о чем вполголоса предупреждал второй сержант, светлоголовый Саша. Комаров раньше был заводилой, бугром неофициальным, а потом увидел отрезанные ноги напарника, и... Порой в Комарове просыпалось прежнее, но не надолго.
— Булькает, — сказал Комаров.
— Булькает, — согласился я. — Как овсянка густая...
Я уже различал не только силуэты фигур, но и выражения лиц. Бородатое ярило упорно шло на очередной забег.
— Все теперь, хана! — распинался несуразный Яцко, — Полезут по подвалам! Как тогда выкуривать?
— Да все, кранты нам! Это биология, я вам точно...
— Некогда рассуждать, граждане! — воспрял Мартынюк. Тряся щеками, он выбрался на асфальт, и тут же, охнув, спрыгнул обратно на обочину. Каблуки его модных штиблет дымились, в асфальте остались вмятины. — Вот беда... Товарищи, там полно места. Кинем доску между... и проберемся.
— Заткнись, ленивец, — не преминула уколоть своего врага Тамара.
— Это кто у нас такой умный? — оскалил зубы Жан. — «Кинем доску»? Давай, кидай, а мы на тебя посмотрим.
Мартынюк гордо вскинул голову, подумал, но ничего не ответил. Очевидно, решил быть выше.
— Толик, давай сюда! — рыкнул Жан.
Со стороны озера прикатилось эхо, заставившее нас оцепенеть. На что оно похоже? На вздох умирающего титана, на скорбь всех матерей, на сонный зевок хищника.
Внезапно мне почудилось, что над головой прошмыгнула птичка. Птичка или летучая мышь всколыхнула застойный воздух. В первую секунду я не придал этому значения, но Комаров тоже вздрогнул, выругался, напрягая шею, вглядывался во мрак.
— Что это было? Утка?
— Какая утка? — глухо отозвался он. — Передохло все, кроме мух...
Это была явно не гирлянда и не случайно уцелевшая птичка, а нечто юркое, порхающее. Мне послышался стрекот крыльев, так может стрекотать возле уха большая стрекоза, или. Или возникла слуховая галлюцинация. У Белкина уже нет уверенности ни в чем. Однако сколько мы ни вглядывались в сиреневый мрак, больше ничего не заметили. Поселок окутался душной мглой. Лишь кое-где дрыгались в окнах огоньки свечей. Как будто сами дома перемигивались, радуясь, что поймали, наконец, в свои пасти мерзких надоедливых хозяев.
Н-да, Белкину явно не помешал бы поход к психотерапевту.
— Толик, блин, живо! Эта сучара растет!
Похоже, на Жана звуки не действовали, да. Это замечательно, зависть моя не имеет границ. Владелец автомоек Толик сорвался с места, засеменил, расталкивая соседей. В следующую минуту я понял, обо что так сильно стукнулся носом, да. На спине «спортсмен» Толик нес рюкзак. А там...
Баллон и газовая горелка.
— Давай, давай, пока эта гнида не выросла! — Толик и Жан колдовали с пламенем.
Два люка на аллее достигли примерно метрового диаметра, а ближайший, съевший нашу пешеходную канавку и кусок калитки, принял форму кляксы. Да, гнусная такая клякса. Дед говорил, что Муслим наступал на люки в лесу и даже прыгал, но. Этот совершенно не вызывал желания на нем поплясать.
— Давай, жги по центру!!
— Похоже на древесные грибы, верно?
— Хуже. Скорее, плесень! Откуда напасть такая?
Толик крутанул вентиль. Сноп пламени вылетел с хлопком... Будто фотовспышка высветила кусок пространства, наши покореженные, напряженные рожицы, затихшие коттеджи, лежащие вдоль оград, стебли подсолнухов. Меня толкнули сзади; Комаров прорывался вперед, словно разбуженный шатун. Похоже, его сознание снова гуляло по кромке.
— Хватит херней маяться! Собрались за водой, так идем!
— Вот и я говорю, товарищ сержант! — возбудился, поникший было, Мартынюк.
— Сержант, ты для чего позади остался? — Жан стал у милиционера на пути. — Ты нам жопу прикрывать остался
— Родное сердце, вынь пукалку и следи за небом, — подключилась Тамара. Кажется, она воспринимала Комарова как надоедливого гаишника, не более того.
Они упорно не хотели замечать, что пукалка заряжена.
— Я тебе сейчас выну и вставлю, — хмуро пообещал Комаров, поднимая пистолет.
— А кишки не порвутся, орелик? — Жан блеснул в темноте коронками.
— Тебе нравится — ты и жги! — упирался Комаров.
— А может, мы не хотим, чтобы эта дрянь у нас за спиной была! — выступила вперед Тамара. — Тебе, служивый, наплевать, а нам — нет. Это наш поселок!
— Э, ребята, прекратите, — ввинтился между ними водолаз Григорий. Судя по тяжелому, прерывистому дыханию, парень был на грани. Гипертоник, скорее всего, бедняга. Я сам не успевал облизывать губы; кажется, ночами становилось еще жарче.
— Ему было сказано следить за небом, — уперлась Маркеловна. — Он нас всех угробит, лимита несчастная!
— Кто лимита? — двинулся вперед Комаров, но натолкнулся на дуло карабина.
— Сержант, я тебя как человека прошу, — почти нежно начал Жан. — Следи за крышами, будь ласков.
— Да кто вы такой, чтобы здесь командовать? — зашипел из канавы депутат. — Я вам, со своей стороны, обещаю — как только доберусь до связи, вами займутся...
— Компэтэнтные органы, ты хотел сказать? — перебила его директорша. — Смотри, как бы тобой похоронная команда не занялась!
— Если вы будете ругаться, мы никогда не дойдем! — взвыла жена второго «спортсмена».
— Эй, плесень растет! — крикнул «спортсмен» номер один.
Комаров набычился, оценивая противников. Затем медленно сплюнул под ноги и вернулся в хвост колонны, то есть мне за спину.
— Я посмотрю за небом, но один не могу, — пожаловался Григорий. Он пощупал прутья решетки, тянущейся вдоль аллейки, прислонился к ним спиной, упер приклад в колено. За прутьями голым белесым пятном выделялся чей-то пустой бассейн, дальше рябила кирпичная кладка гаража. Столовую лагеря отсюда не было видно, и прекрасно. Я намеревался попросить у Комарова, чтобы он еще разок включил фонарь, уж очень подозрительно чавкнуло в дальнем люке. Раньше они вели себя тихо. Я намеревался, но не попросил, как всегда прогнулся в реверансе перед быдлом.
Кстати, до дальнего люка было метров пятнадцать, но точно в темноте не вычислить. Дальнейшее показало, что пятнадцать метров — не предел.
Когда они голодны.
— На палку давай раструб привяжем! Не суйся вплотную!
Толик отрегулировал напор газа, но в атмосфере явно не хватало кислорода. Или возникла какая-то Другая помеха огню. «спортсмен» встал на одно колено, развернул оружие в сторону люка.
Секунду висела тишина, затем люк запищал. От его писка женщины ойкнули. Комаров вздрогнул у меня за спиной. Я тоже вздрогнул поневоле, не заметил, как близко парень подобрался. — Ага, не нравится!
— Я ж те говорил, огня боится!
Люк верещал, как верещало бы живое существо, имеющее голосовые связки, впрочем. Впрочем, кто сказал, что Оно не было живым?
— Твою мать... — прохрипел кто-то.
Черная плесень билась в конвульсиях. Запахло удивительно сладко и гадко одновременно. Огонь горелки отразился в чернильном озерке, затем на его поверхности вздулся пузырь, больше похожий на гигантскую папиллому, с полметра высотой...
Оно пищало все пронзительнее. Жена второго предпринимателя заткнула уши. Григорий беззвучно матерился. Толик попятился, но оставался к люку слишком близко...
Трус Белкин даже перестал на минуточку думать о запертой в гараже жене, он вспомнил внезапно жаркий август, за миллион лет до сегодняшнего потного состояния. Маленький рахитичный трусишка Белкин тогда прозябал вторую смену в пионерском лагере, с белыми колоннами, да уж. С утренним горном, с удручающе-оптимистичным Лениным на главной аллее и подонками из старшего отряда, которые незаметно выкручивали руки и выдавливали на подушку зубную пасту.
Похождения малолетних онанистов из эпохи тихого часа. Теребя золотушные коленки, Белкин зачарованно следил, как Грыля и Сом отрывают лапки двум пленным кузнечикам. Очевидно, будущий хирург проклюнул скорлупу детской душонки именно в минуты подобных жизнеутверждающих экспериментов. Действо происходило за палатой шестого отряда, в недрах крапивного царства.
— Бела, сгоняй, позырь, вожатых не видать? — приказал толстощекий Грыля, и младший инквизитор Белкин кинулся исполнять.
Пару раз обжегся о крапиву, потирая, приплясывая, произвел разведку. Лагерь мирно переваривал обед, тихий час колыхал дремой занавески в спальнях. Белкин вернулся очень вовремя: Сом изловил двух крупных кузнецов, засунул в майонезную банку и тыкал их сверху иглой, весело приговаривая. Затем Грыля напихал в банку бумажек, прикрыл наполовину крышкой и поджег.
Кузнецы запищали.
— Ни фига себе, а чо они не орут? — упоенно вздрагивал мокрыми губами Сом. Изо рта у Сома вечно воняло; я непроизвольно отворачивался. Но сказать ему об этом прямо было как-то неловко, наверное, потому, что Сом запросто мог врезать по носу. Сом вообще не хотел водиться со мной, низкорослым, худшим вратарем и никаким нападающим. Это Грыля вступился, поскольку наши отцы работали в одной больнице, и у Грыли дома я как-то бывал...
Грыля ойкнул, стукнул банку о камень. Стекло нагрелось, жгло ему руки. Бумага чадила; сквозь чад пронзительно близко трус Белкин различал выпученные насекомьи глазки. Кузнечики сучили пилообразными конечностями, что-то у них шевелилось на кончиках морд, крылья обугливались...
— Сам ты орешь! — ударил авторитетом опытный инквизитор Грыля. — Они орать не могут... А ну, Беля, подержи спичку, сейчас зыкински будет.
Самое страшное, чем могла закончиться история, — это непредвиденная встреча с кем-то из начальства, изъятие спичек, заслуженные кухонные работы, угроза отправки домой... Но Белкину стало наплевать вдруг на самые жестокие преследования со стороны лагерного режима. Ему одномоментно хотелось убежать, заткнув уши, и хотелось остаться с пацанами, досмотреть до конца. Его совершенно не интересовали два хабарика «Столичных», припрятанные Сомом в газетке, не занимали влажные сказки Грыли о том, как он щупал во сне голых девчонок, весь его издерганный, восхитительный и кошмарный мир сосредоточился в майонезной банке... — Беля, ты чо, ухи отморозил?
Трус Белкин обжег себе пальцы и не сразу заметил. Он глядел только на банку, вечная Вселенная растворилась в этот момент. Смысл мироздания разрушался со смертью противных зеленых насекомых. Белкин чувствовал, что зря попросил добавки за обедом. Кислый капустный ком, вяло набирая скорость пер вверх по пищеводу.
Подвергнутые эксперименту пищали. Он их слышал, как не слышал никто. В тот июльский день едва ли такое озарение посетило коротко стриженную пионерскую голову, забитую всевозможной чепухой. Много позже, столетиями заполненных конспектов позже, столетиями бессонных институтских бдений, я изловил в угасших воспоминаниях хворую ниточку. Все было не зря, как не зря вообще все, что происходит. Замороченный, но восторженный студент слышал жалобный писк там, где ушные перепонки других были слишком грубы...
А тогда... Сбежать было все равно что утопиться. Если он сбежит, то лучше бежать, не оглядываясь, до автостанции, а там падать в ноги дяденьке водителю, чтобы довез до города, наврать что угодно, лишь бы доехать! Дома уже неважно, что скажет мама, излупит отец, или простит, но возвращение в лагерь невозможно, лучше смерть на гильотине, лучше нажраться бабушкиных таблеток, потому что. Потому что Грыля и Сом взяли его в свою компанию, показали тайный штаб за забором, научили курить, научили подглядывать за девчоночьим туалетом, и сблевать сейчас — это...
Это даже не позор. Это хуже смерти, потому что завтра весь лагерь, даже младшие отряды будут хохотать и показывать пальцем на слабака, которого стошнило от мертвого кузнечика.
И Белкин сдержался, задышал через нос, до боли сжал кулачочки, и... отступила волна кислотная, свалилась назад в желудок. Тут бы передохнуть, сочинить повод какой и смотаться, но словно штанами к кирпичу, на котором сидел, приклеился...
Оказалось, его притягивала агония. Сом тоже глядел но иначе. Он хихикал, комментировал, предложил поймать еще одного кузнеца, оторвать ему ноги и запустить в банку. Сом просто развлекался.
Сом не слышал, как они пищат.
Грыля объявил, что они орать не могут, но они пищали. Если бы они умерли, так и не озвучив свою жалкую, никому не интересную боль, Белкин бы не запомнил. Но они пищали, возможно, даже не ртами, не глотками, возможно, у них так лопалась кожа или выкипала вода в крыльях.
Это было чертовски притягательно.
Грыля сунул в банку накаленную иглу. С первого раза он не попал, игла остыла, пришлось извести еще несколько спичек, пока инструмент инквизиции обрел нужную кондицию. Кузнечики, всего лишь безмозглые кусачие насекомые, которых и жалеть-то глупо. Белкин незаметно сплюнул, освобождаясь от окисла под языком, моля недавно закупоренный в брезент памятник товарищу Сталину, обещая, что больше себя вести так не будет, что наоборот будет, лишь бы они поскорее издохли...
Но они не дохли, они оказались чертовски живучи. У Грыли на носу аккумулировались мутные капли, в ноздре раздувался пузырь, в уголках рта бушевали заеды. Сом не удержался, извлек кожаный футлярчик с дареным трофейным ножичком, в упоении соскочил со своего кирпича, плюхнулся на живот, не обращая внимания на близкую крапиву, веселыми окриками помогал пухлому Грыле. И вдруг, поймав сетчаткой отражение солнца в трофейном германском ноже, я четко понял, что же именно и кому должен пообещать, чтобы кошмар прекратился.
— Дедуля, — давясь неугомонной смесью капусты, рыбной котлеты и компота, прохрипел про себя маленький трус Белкин, — дедуля, я не буду тебя pасстраивать, я выучусь на хирурга, как ты и как папа, заработаю кучу денег и куплю тебе длинную «Победу», только сделай так, чтобы меня не вырвало...
— Давай, этого коли! Ага, в башку ему, дави гниду...
И помогло, смешно и страшно вспомнить. Со второго раза прошло, кажется, гораздо легче. А потом уже отважился сам, без свидетелей, и препарировал голыми руками, насвистывая, отрывал, изучал, колол, резал...
— ... Жги ее, Толя, дави гниду! — забывшись, шумел Жан Сергеевич.
Я покрутил головой, задышал через нос, вырываясь из миллионов прожитых секунд. Недоразвитый веснушчатый мальчик Белкин провалился в небытие, продолжал где-то безмерно далеко плескаться у пирса, под стук пионерских барабанов...
... Кажется, наша зондеркоманда позабыла, что договаривались соблюдать тишину. В таком гвалте к нам кто угодно мог подобраться, тем более что низкие тучи. Они напрочь отсекли яркий звездный свет.
— Засыхает, сука!
— Под землю уходит, добавь огня!
Лица, скользкие от пота, красные прожилки сосудов, вены у Толика на пределе.
— Берегись!
Люк почти растворился, протек в глубины, оставляя после себя неприглядную рассыпчатую почву, обманчиво влажную, точно изъеденную термитами. Землю смочила отнюдь не вода, а нечто напоминающее мазут, и не дай бог. Не дай бог руками голыми задеть капельки эти, но мы тогда еще не знали...
Люк провалился с рыдающим писком, калитка в лагерь освободилась. В проеме калитки раньше был настелен даже не асфальт, а плотно пригнанные булыжники. Они скатились куда-то вниз, вместе с пылающими обрывками черного. Это сложно описать, многослойная структура, полужидкая пемза, мерцающая внутри, на глазах превратилась в маслянисто блестевшие лохмотья. Обрывки полыхали, понесло удушливо мясным, горелым, распахнулась корявая неровная дыра, на дне ее пузырилось, стонало тонко.
Кто-то из мужчин крестился, Яцко скорчился, закрыв уши, Тамара отвернулась, держала ладонью рот. Приветливые лучи солнца окрашивали наши рожи всеми оттенками синего.
— Второй давай, Толян! Глуши гниду...
— Светает, ребята!
— Это идиотизм, детские игры... — задушенно бухтел Мартынюк.
Григорий ворочал головой, отыскивая в небе подозрительные шарообразные предметы. Стеклянной стены пока не предвиделось. Она зарождалась уже, но далеко, пока не набрала скорость и мощь. Спортивный Толик азартно подпалил вторую кляксу. Хлопья черной сажи кружили в воздухе смерчем, оседали на его светлой майке. Второй люк выкинул ложноножку, заставив всех нас попятиться, вспыхнул разом, издав такое же жалобное пиликанье.
— На кой черт связались? Я же говорил, не трожь говно, оно... — прикрывая нос платком, забубнил мне в ухо Комаров.
Он меня и отвлек. Самую капельку отвлек, но еще бы капельку — и конец Белкину. Я успел упасть, потому что. Сработал винтик в мозгах, палочка-выручалочка, наследие Афгана. Щелк — и повалился в травяной некрополь.
Выстрелил третий люк, дальний.
Клякса вздыбилась, выпустила тугую ложноножку, стремительно, как язык хамелеона. Со свистом разрезав воздух, в десяти сантиметрах надо мной пронеслось тугое тело, громадная столовая ложка... Сплющившись, ложка ударила в прутья ограды; спиной и боком я почувствовал, как вздрогнула почва вырвались стальные основания, вбитые в цемент. Комаров повалился в другую сторону. Дважды выстрелило ружье.
— Держи его, держи!
Орал Жан. Долгую секунду я смотрел вверх, на разорванные прутья ограды. То, чем ударил люк, обладало чудовищной силой. Кто-то причитал, невнятно и глухо, словно набрав в рот земли. Стоило приподняться, как в ухо, словно пушечное ядро, воткнулось. Мужской ботинок. Я даже не успел отклониться. Раскровил ухо, по шее потекло. Ботинок Яцко, маленького нескладного Яцко.
Самого Яцко волокло за ноги, трепало из стороны в сторону; тщедушный Вениамин успел вцепиться обеими руками в прутья ограды, его рожица превратилась в сплошной рот, спина изогнулась вопросом. Ложноножка вздулась бицепсом, звенящей аркой над дорогой, она не обвивала ноги Яцко, как змея, хотя многие потом рисовали картину нападения именно так. Ложноножка натянулась на голени человека, она впитывала его, как раструб хищного хобота. Псевдохобот влажно блестел, на его поверхности проявлялся матовый рисунок, вроде паркета елочкой.
— Ааа-аа!!!
Григорий стрелял с колена; бесполезная трата зарядов. Пуля чмокнула, пробив псевдоконечность насквозь, не причинив вреда, разбила стекло в далеком окне.
— Да помогите же ему! — орала Тамара, заламывая руки.
Крик задохнулся, точно выключили звук. Яцко пролетел по параболе, размахивая руками, он вопил так что, наверное слышали во всем поселке. Мне пришло на ум дикое сравнение со спиннингом. Несчастного точно подцепило на крючок, втянуло в люк одним мощным рывком, и сразу стало тихо. Тварь на противоположной обочине не шевелилась, не издавала ни звука, она выглядела точно так же, как и раньше, — плоская черная пленочка, размазанная по пыльной дороге.
Тонкая пленочка, куда поместился целый человек, живой человек. Какой же глубины шахта размещалась под?
— Получай, гадина!! Аааа!!! — Толик подхватил баллон, Жан — палку с привязанной горелкой, оба взбесились.
— Не подходите! — заквохтала тощая жена.
— Стойте, не надо! — Я представил, как по ту сторону аллейки, за оградкой, шипят и пищат от боли еще несколько люков. Если они разом вытянут лапы, нам конец...
Но случилось все иначе.
Парни сожгли третью кляксу, очень быстро, как и первых две, однако. Однако тело несчастного квартиранта Зинчуков клякса не отдала. Ни одежды, ни костей. Несколько секунд гулко бесилось пламя, порхали чадящие ошметки, будто жгли покрышки, вот.
А мы сидели в канаве, обессилев от крика, и не отводили глаз. Люк сгорел, оставив после себя пепельный струп.
Земля едва заметно вздрагивала. Из трех воронок на дороге струился тошнотворный дымок. Сбоку закурил Комаров. Он свернул бумажный кончик сигареты фитильком, чтобы пересохший табак не высыпался.
— Кранты, — подвел итог сержант. — Вот и сходили за водой. Нам всем кранты...
Я покосился на его обглоданные ногти и вдруг отчетливо понял, что если этому человеку дать волю, то действительно наступит конец. Комаров ушел за кромку и тянул всех нас туда же. И он был не один; таких же, с потухшими глазами, ополоумевших от наплыва впечатлений, у нас набиралось полподвала.
— Надо уничтожить остальные люки, — предложил я. — Если мы их не убьем, они проникнут дальше. Это как грибница... Давайте вернемся и захватим бензин. Бензин есть в гараже, в закрытой канистре он не отвердел. Кто со мной?
Трус Белкин предложил только потому, что Неля. Я представил, как она второпях вскрывает шпроты, которые я утаил от общего котла. Вскрывает шпроты, чтобы выпить масло, собрать его с подбородка, с рук. Я представил, как клякса люка прорастает беззвучно в полу гаража, под верстаками, там, где Неля.
Смешное предложение, однако. Я Комарова злить совсем не планировал, а уж Жана — тем более, но. Так прямо и спросил. Отважный Белкин, идиот.
— Доктор, вы идиот? — вежливо осведомилась Тамара.
— Он дело говорит, — устало поддержал меня Жан. — Эти суки расползутся. Надо зажарить остальных, с той стороны забора, но позже...
— Я больше в эти игры не играю! — бизнесмен Толик задом отполз в канаву, отряхнулся и нетвердой походкой направился назад.
Он бросил горелку, и она погасла.
— Капец, — подвела итог Тамара. — Никто никуда не идет. Отвоевались!
— Толян, воды не получишь! — вослед дезертиру пообещал Жан.
— Класть я хотел... — «Спортсмен» даже не обернулся. Он шагал нетвердой походкой, опираясь рукой на забор. Свернул за угол, на Березовую, и пропал из вида.
На новом для нас «востоке» засинела рассветная полоска, кучерявые вертикальные столбы туч расступались, подчиняясь непонятным законам безветрия, «утренний» свет резанул по глазам, еще как...
Мне стало вдруг наплевать на люки.
— Товарищи, Толю нельзя одного отпускать!
Жан отмахнулся, Мартынюк даже не расслышал. Я потеребил Комарова за плечо. Он продолжал сидеть, сосать сигарету, уронив руки между колен.
— Кирилл, пошли! Ни хрена с ним не случится, — Жан уже стоял за калиткой, растопырившись над ямой, оставшейся от люка. — Пересрал парень, с кем не бывает?
— Он не дойдет до дома, — тихо сказал я. Я был уверен, что Толика мы потеряли. Потому что светало, а он не следил за небом.
Комаров отшвырнул хабарик и тоже перемахнул дыру. Теперь они все были внутри, за оградой. Солнце всходило, люди осмелели. Держали канистры, слизывали с губ соленый пот, проверяли оружие. Как будто ничего не случилось.
— Доктор, вы сами говорили, что надо думать о живых, — пискнула тощая «спортсменша».
— Да, Кирилл, не психуй, у Жорки на кухне баллоны запасные. Мы вернемся и подпалим эту срань!
Они развернулись, не дожидаясь. Перед нами расстилался задник хоздвора. Тут и раньше не росло ни единой травинки, много лет назад двор замостили авиационными плитами. Столовая лагеря находилась за кирпичным гаражом, мы ее пока не видели. Перед самым поворотом лежали три деревянные бобины из-под кабеля, несколько трансформаторов, шасси от грузовика, груда покрышек. Раньше я сюда никогда не заходил, мы гуляли с Нелей вдоль ограды. В лагере традиционно жили шабашники, о чем с ними говорить? Все приличные обитатели поселка только и ждали дня, когда останки советской эпохи превратят в котлован.
У самого завала мужчины засовещались. Трус Белкин неожиданно замандражировал.
— Постойте, — сказал я. — У кого-то есть бумага?
Немая сцена.
— Никак не потерпеть? — проявил остроумие второй «спортсмен».
— Этот парень, как его... — Я посмотрел на Тамару. — Яцко, кажется? Он сказал, что жил у ваших соседей?
— Ну и что с того? — В ее глазах я увидел кромку. Ту самую, на которой балансировал Комаров.
— Мы должны записать, как его звали, откуда он... Так же нельзя, в конце концов, это живой человек! — Трус Белкин сорвался на фальцет. — Мы договаривались, что будем записывать всех, чтобы потом не запутаться...
— Это вы с Дедом договаривались, — Жан присел на рваное колесо грузовика, быстро двигал шомполом в стволе карабина, заглядывал за угол.
— «Потом» не будет, — отрезал водолаз Гриша. — Жан, давай я слева зайду...
— Нет, нет, господин Белкин абсолютно прав, заметался Мартынюк. — Мы обязаны взять на учет каждого человека, чтобы потом спросить за каждого, кто пострадал...
— Опять ты лезешь? Секретарш своих переписывай! — возмутилась Маркеловна, но тут же потеряла к депутату интерес.
— Тихо, да заткнитесь вы!
Из-за гаража донеслись голоса. Все пригнулись, Комаров щелкнул обоймой, Гриша приложил щеку к прикладу. Мы с Мартынюком остались в меньшинстве.
— Жан, может, сперва по-хорошему? — «Спортсмен» чуть ли не силой запихнул жену в щель между драными тракторными скатами, сунул ей в руки две пластиковые бутыли. — Ты сиди тут, не лезь!
— По-хорошему я уже получил тут по роже, — угрюмо признался Жан. — Сержант, твои предложения?
«Яцко, — повторил я себе. — Вениамин... Или иначе?»
Голоса стали громче, там явно ругались. Вероятно, они слышали выстрелы и теперь спорили, кто пойдет проверять.
— Вы знаете, доктор, у меня такое впечатление, будто мы герои вестерна, — вполголоса поделился депутат. — Ружья, пистолеты, воинственные женщины... Это нелепо, я мечтаю проснуться... Я нашел в кармане квитанцию; как вы говорите, Яценко?...
Я хотел ответить, как-то его подбодрить, чтобы. Мне пришло в голову — этот трясущийся, серый, бульдогообразный человек, он не такой уж гадкий, он просто клерк, винтик, и вынужден отдуваться за всю государственную машину. В глазах наших чересчур расторопных бизнесменов Мартынюк олицетворял все грехи партии, полный бред!
Но за меня ответил Комаров.
— Мои предложения? — рассмеялся сержант. Затем легко вскочил, просто встал с колена и пошел вперед, прямо ко входу столовой, где гомонили строители.
— Блин, задержите же его!..
Гриша матюкнулся, рванул следом. Прятаться уже не было смысла, мы все рванули. Здание столовой пионерлагеря не отличалось архитектурными излишествами, бурая коробка с фанерными затычками вместо окон. У крыльца, перед парадным плацем, понурился безголовый гипсовый пионер. Его голова вместе с прижатым к губам горном болталась на ржавом пруте. Дальше, слева и справа, как шеренга пьяных сверхсрочников, торчали вдоль поребриков покосившиеся щиты с выцветшими счастливыми улыбками. Посреди плаца сиротливо торчал ржавый шест; вместо флага его верхушку венчали два сдувшихся воздушных шарика. Здесь когда-то доблестно маршировали юные строители коммунизма, да.
Человек шесть молодых мужчин развернулись, как будто... Будто ждали. Кружок их распался, словно распрямилась пружина. Молдаване, смуглые, озабоченные, глаза в кучку, нервы на пределе, в руках ножи. Мы наступали удачно, если можно так выразиться; молдаванам бил в зрачки восход. Они видели человека в милицейской форме, очень близко. За ним бежали другие, с ружьями.
— Гриша, Жан, задержите же его! — на бегу выдохнул я.
В сторонке, на крыльце, появились две женщины, одна тут же метнулась внутрь, другая прижала к животу мальчика лет пяти. Кажется, кроме ножей мелькнул длинный ствол.
— Что твари черножопые, оборзели вконец? — спросил молдаван сержант.
Я впитал его оживление, его браваду, и замер, потому что. Комаров соскочил, сорвался за кромку. Его еще можно было вытащить, но Комарову там нравилось. Я почувствовал, как ему легко и свободно, молодому и сильному, как, наконец, лопнули ремни, державшие его на кромке.
Комаров выстрелил дважды.
С крыльца выстрелили в ответ.

13

ТРОЕ ДРУЗЕЙ ПРОБИРАЛИСЬ ВО РЖИ,
МЕРТВУЮ БАБКУ В КАНАВЕ НАШЛИ...

Меня в набег, естественно, не пригласили. И слава богу; скорее всего, старый дурень кинулся бы под пули! А Рымаря, кстати, с его неврастеничными женщинами затормозило только ружье Валентина.
Рымари тоже не пошли молдован потрошить. Они знали, что я остался за старшего у заветной кладовки. А когда получили отпор...
Они отступили, шипя, как змеиное семейство, и заявили, что обойдутся без нашей «ублюдочной коммуналки». Они заявили, что часа не потерпят больше в нашем «вонючем концлагере», что справятся с поисками воды самостоятельно, и ушли, хлопнув дверью.
— А тебя лично, Дед, я запру внизу, в гараже, в обнимку с ведром водки, — угрожал мне Рымарь, отступая к сараю. — Ты над ней, над водочкой, так трясешься, так я тебе ее всю оставлю. Пей, хоть залейся!
Он смотрел на меня маленькими глазками, похожий на зажатого в угол кабана. А я, признаюсь, чуть не нажил инфаркт, держа их на мушке. Вот так, на старости лет, довелось угрожать женщинам пулей.
Хотел швырнуть им эту водку в лицо, семнадцать бутылок набралось. Еще коньяка сборные пол-ящика, джин, две большие бутылки виски, вермут, три текилы, херес и, к сожалению, всего четыре бутылки вина. Лучше бы вместо крепкого алкоголя нашлось сухое вино, но на крайний случай сгодится любая жидкость.
Я не отдал Рымарю водку.
В подвале прятались еще больше десятка раненых, в большинстве женщины, и двое детей. И трое мужчин, не считая тех, кто ушел на разведку. Ведь тогда мы еще надеялись, что не во всех колодцах пропала вода. В поселке мы передвигались без потерь. От розовых шаров парни почти научились прятаться. Почти — это потому, что на открытом пространстве от розовой нечисти укрыться нереально, но всего лишь низкие кусты уже не дают ей развернуться во всю прыть. Главное — изучить маршруты патрулирования. Розовые летают по твердо установленным маршрутам...
Если бы у нас с Зиновием было побольше времени... Я хочу сказать — если бы у нас было достаточно жидкости и еды, чтобы отсидеться в доме хотя бы неделю, мы сумели бы избежать ненужных жертв. Мы бы раньше поняли то, что лежало на ладони, но скрывалось за завесой всеобщей паники. Взять хотя бы просочившуюся из почвы пемзу, покрывающую пол в той кладовке, что под кухней. Та кладовка ниже остальных сантиметров на двадцать. Эля сразу нас туда отвела, еще когда пережидали первую волну стекла. Вначале мы опасались туда даже заходить, затем сверху накидали досок, чтобы не пришлось всякий раз пользоваться лестницей в гараже. Но пемза вела себя спокойно.
Мы слишком поздно догадались, что надо не кидать в нее издалека камушки, а следует взяться более активно. Скорее всего, что это тот же самый материал, из которого «построены» минареты, растворившие Сосновую аллею. В цементной пемзе нет ни на йоту осмысленной агрессии, и опасна она только когда перемещается по поверхности в жидком виде. Находясь в жидком состоянии, она скушала автомобиль наших милиционеров... Впрочем, автомобиль нашелся. Со слов Нильса, машину вышвырнуло из серой трубы километром «ниже по течению», и выглядела она, как наполовину обсосанный сахарный леденец.
Пемза неохотно кушает металл. Ценой неимоверных усилий парни откололи в подвале кусочек, долбили целый час. То, что откололось, на срезе имеет пористую мелкоячеистую структуру. Оно лежит на шкафу, в гараже, на самом верху, в закупоренной стеклянной банке. Периодически мы ходим смотреть, что там происходит.
Обломок меняется.
Уголок в подвале, где мы его оторвали, довольно быстро «зарос», сгладился. И все, дальше никаких изменений. Ровный пористый пол. А жалкая частица, запертая в банке, ежечасно меняет форму. Причем без выделения энергии... и без поглощения. Оно похоже на корень хрена и вдруг скручивается двойной восьмеркой... а час спустя на донышке банки лежит пузатая груша со сквозной дыркой. Стеклянная банка остается умеренно теплой и не запотевает изнутри. Мы собираемся вокруг трехлитровой банки с этикеткой от помидоров и завороженно смотрим.
Это страшно.
Пожалуй, это страшнее, чем членистоногие трупоеды, пропахшие ванилью. Все-таки они животные. Необычные, это мягко сказано, порождения бредовых экспериментов, но животные. Мы не боимся, что они сунутся к нам в дом. Скорее наоборот, мы поджидаем кого-нибудь из них. Если членистоногая сволочь сунется, мы забьем его палками — и веревки заготовили, и ножи. Я верю: достаточно прикончить одного, и остальные сразу станут, как шелковые. Весь вопрос в том, годятся ли трупоеды в пищу.
Дети нуждаются в свежем мясе.
Материя в банке меняется, не выделяя тепла. Когда женщины начинают бунтовать и требуют вернуть их наверх, когда они кричат, что нет сил больше торчать в душном подвале, я вспоминаю о банке из-под помидоров. На шкафу живет то, что не может быть живым по законам физики...
Хотя какие, к черту, законы, если меняется гравитационная составляющая! Кто мне объяснит, почему возле озера мальчик прыгает в среднем на пять сантиметров дальше, чем здесь, во дворе дома?
Я говорю тем, кто шумит и возмущается, — хотите наверх? Ступайте, только в другие коттеджи. Больше десятка замечательных строений по Березовой аллее ждут вас. Там пусто и чисто, там не висят хозяева, задушенные проводами. Там на полах не гниют кишки и оторванные пальцы хозяев, которых растерзали медведи. Медведи — падальщики, но нападают на спящих и ослабевших, как настоящие гиены. На Березовой аллее все восхитительно. Совсем не так на Сосновой, и мы можем только гадать, почему все так, а не иначе.
Почему на Березовой нет трупов.
Ступайте, говорю им я. Только не забывайте, что стекло очень непросто увидеть. А находясь внутри дома, особенно на втором этаже, вы доставите тем из нас, кто еще намерен пожить, массу неудобств. Нам придется подниматься и соскребать с полов то, что от вас останется. Стекло подкатывает бесшумно и проходит сквозь стены. А потом проходит сквозь ваши бестолковые головы, как раскаленный нож сквозь масло.
Ступайте, говорю я. Только не забывайте ежечасно проверять подходы к дому и наружные стены с факелами в руках! Потому что, если вы зазеваетесь, на крылечке может зародиться черный люк. Вначале он будет немощным и безопасным, но очень скоро наберет мощь, и никакой факел не поможет. То, что в люке, невидимое, стремительное, как язык хамелеона, настигнет вас всех.
А вы настолько не доверяете друг другу, что даже не способны организовать дежурство! Ступайте и не требуйте, чтобы Дед вас организовывал!
Мы еще намерены побороться. А вы топайте отсюда и покидайте этот мир любым способом.
А мы попробуем выжить.
Опять я не о том...
Невероятно болит голова; боль не острая, такое ощущение, словно нанюхался клея. Оно изменило атмосферу. В редкие моменты, после сна, когда боль слабела, я задавался несложным вопросом: сумеем ли мы жить в этом воздухе? Очевидно, мы привыкнем к жаре, ведь не погибают же граждане Танзании. Допустим, мы решим проблему воды. Даже наверняка решим. Утром Нильс и Муслим принесли несколько метров «рыжей проволоки» из прогалины у озера, куда уже дотянулся ржавый лес. Мы так его зовем, ржавый; до неприличия похоже на мотки ржавой колючки.
Это не цемент, и не камень, это жизнь. Крайне необычная древесина. Я бы отдал полцарства за примитивный микроскоп...
Ветви, если это ветви, растут прямо из земли, одна на другой, загибаются, переплетаясь между собой; описать невозможно. Действительно, вблизи напоминает колючую проволоку, с узелками, не разрезать ножом. Но это, несомненно, растение, в растении есть вода, в нем не может не быть катализатора обменных процессов.
Мы сумеем выжать из нее воду, если не мы, то другие; я не верю, что человечество погибнет. Но Оно изменяет атмосферу, а на привыкание к иному химическому составу уйдет несколько поколений. Поколений тех, кто выживет.
Итак, котел. Мы решили не делать этого в доме, во избежание пожара. Хотя во дворе намного опаснее, но дом высох, слишком высох. Достаточно маленькой искры, чтобы подвал превратился в братскую могилу.
Мы устроили во дворе нечто вроде мангала с крышкой, запихали туда проволоку и разожгли огонь, разжигать пришлось Элиными книжками и журналами, затем в ход пошли стулья и табуретки. Конструкцию мы додумывали на ходу, колдовали с чертежами. Такое впечатление, что в атмосфере почти не осталось кислорода, горение шло очень слабо. Ребята измучились, но честно выполняли мои указания, я же давно сидел, свесив язык набок, и до рези в глазах следил за небом. В какой-то момент, когда мы отчаялись, у старого дурня случился в голове проблеск. Не хочу мусолить эту тему на оставшихся листках, невеликое достижение, в конце концов...
К вечеру первый испаритель заработал.
Мы обнимались, мы собирали горячую влагу в термос.
— Если бы мы вчера... — сказал Зинка.
Вот именно. Если бы мы вчера, то сегодня не произошла бы эта жуткая бойня, и в пионерском лагере все остались бы целы.
Если бы мы вчера.
Но мы всегда не вовремя. Почему-то те, кто что-то хочет построить, всегда капельку отстают от тех, кто просто берет готовое.
Мы пробовали горькую жижу и спрашивали друг друга: что такое это Оно, и откуда взялось на нашу голову? Жена водолаза Гриши Савчука, Наташа, ведет среди темной части коллектива крайне опасную пропаганду. Похоже, эта съехавшая парикмахерша убеждает всех в нереальности происходящего. Кое-кого, а конкретно двух дамочек в панамках, ей удалось уговорить, что они спят и видят сны. Я слишком поздно почувствовал опасность, и, прежде чем мы с сержантом Сашей пресекли этот словесный понос, одна из растрепанных дамочек в шляпке, похожей на гриб вешенку, отчаянно рванула на улицу.
Ее не успели удержать, дамочка выбежала на газон и растянулась на ровном месте. Там, на газоне, появился... паркет. Конечно же, это не паркет, и я это прекрасно понимаю. Нечто блестящее, в разводах, будто полированное дерево. Пока оно не занимает много места и растянулось достаточно тонкой полосой вдоль границы цементного леса, вдоль границы бывшей Сосновой аллеи. По всей видимости, паркет не способен переползти асфальтовую дорогу, но ведь за пределами поселка дорога кончится...
Я ловлю себя на том, что описание чужих смертей не вызывает таких эмоций, как раньше. Дамочка упала, ноги у нее разъехались на полированном покрытии, а наши милые соседки разом завизжали на весь подвал. Потому что падение человека заметили не только мы. Над крышами поселка возникла розовая гирлянда.
— Мужчины, сделайте же что-нибудь! — завопила бабуля в шортах, та самая, что еще пять минут назад подговаривала свою подругу уйти на железнодорожную станцию.
— Спасите ее, спасите! — как сломанная пластинка, повторяла парикмахерша Савчук.
— Вот сами ее и спасайте! — сердито одернул парикмахершу кто-то из женщин помоложе. — Вы ведь всех подзуживали, чтобы бежать, вот и спасайте!..
Пожилая дама на дорожке попыталась встать. Она потянулась к своей шляпке и снова плюхнулась на четыре точки. Издалека возникало впечатление, что женщина впервые вышла покататься на коньках. С третьей попытки ей удалось подняться, женщина обернулась, показав нам побледневшее от боли лицо и разбитый в кровь подбородок.
В следующую секунду ее сожрала розовая гирлянда.
Метнулся к земле стремительный розовый язык, брызнули в стороны кровавые капли...
Я невольно отвел взгляд, опасаясь увидеть очередное расчлененное тело, но гирлянда проглотила жертву целиком.
После этого поучительного случая отчаянные одиночки в наших рядах не появляются. И никто, включая гражданку Савчук, не развивает больше теорию коллективных сновидений.
Кстати, паркет расширяется пугающе быстро, он тянется вдоль границы цементных минаретов, все более активно вгрызаясь в глинистую почву Березовой аллеи. Насколько я могу судить, за пределами поселка паркет ведет себя так же, распространяется неровными пятнами, захватывая относительно ровные участки, обходя черные люки. По непонятной причине он застрял на подступах к ржавому лесу.
Каждому свое поле для развития...
Сам по себе паркет не опасен, но он лишает нас естественных укрытий. Он не срезает столбики заборов, сухие кусты, железные ограды, а подминает их под себя. Становится ровно, а на ровном месте невозможно спрятаться от розовых шаров. Сразу оговорюсь: нам не спрятаться, человечкам со слабыми конечностями и отсутствием инструмента. Некоторые из нас имели возможность наблюдать, как в паркет «нырнул» белый медведь, заметивший врага. Медведь разодрал когтями скорлупу покрытия за пару секунд и буквально ввинтился в почву, вызвав маленькое землетрясение. Хвост розовой гирлянды впустую полоснул по воздуху.
Все очень хитро, не так ли? Поневоле закрадывается мысль о высокоорганизованной экосистеме. Белые привыкли прятаться от розовых, розовые привыкли охотиться за теми, кто слаб и нерасторопен. За такими, как мы.
Я не представляю, что будет, когда блестящая гладь подкрадется к нам с другой стороны дома. Кстати сказать паркет вовсе не вечен. Он чем-то похож на кожу, растет, старится, отшелушивается... Пока «молодой», его довольно легко сковырнуть ломами, затем часов пять он тверд, как броня, а когда стареет — тоже легко заметить. Самый яркий признак увядания — появление черных люков. Они проедают блестящую корку насквозь; очевидно, для них паркет — весьма вкусная среда обитания.
Все утро я размышлял над вчерашними аллегориями Зиновия. Мы дежурили на чердаке и играли в игру. Игра называлась «как найти выход, если выхода нет», принимались самые дерзкие и абсурдные теории. Мальчик выдвинул дерзкую.
Когда упираешься в тупик, вокруг запертые двери, а скрытые пулеметы поливают свинцом, остается один путь — назад, сказал он. В компьютерных ходилках, подчеркнул Зинка, в игрушках, в отличие от реальности, бежать назад всегда безопасно. И не всегда бессмысленно, потому что позади мог затеряться хитроумный лифт или нужный артефакт.
— Бежать назад? — не поняла Эля. — Нам некуда...
Но я его понял, мыслителя юного. Бежать назад, в стартовую точку явления. Велика вероятность, что уровень противодействия среды окажется минимальным. Добавочным доказательством служат многочисленные неудачные попытки прорваться по верхней, нижней дороге, а также без дорог.
Те, кто выжил, больше носу не высовывают.
Идея Зиновия абсурдная, но технически привлекательная, как нельзя лучше соотносится с моими собственными планами. Лишнее доказательство того, что креативные идеи способны рождаться примерно одновременно в разных точках пространства, хе-хе...
Итак, образно выражаясь, мы сушим сухари. А точнее — собираем рыжую бурду после выпаривания веток. Нам предстоит непростой поход, хотя неделю назад я пробегал расстояние до Белого озера играючи. Я смотрю в бинокль на то место, где за озером начиналась уютная тропка. Тропка озорно взбегала на брусничные пригорки, скатывалась к бобровой плотине на ручье, юлила между зеленых валунов. Теперь там шапки ржавых кустов, вырванные, покореженные сосны, и три оранжевых палатки на берегу сухого озера. Мне даже не интересно, что стало с бедными туристами.
Мне кажется, в кустах что-то летает. Я кручу настройку, но четкость на пределе, видны проволочные ветки, видны серые поганки слева. Цементный лес почти сомкнулся с рыжим, они сжимают полукольцо вокруг озера и вокруг поселка. У озера цвет, как у белого налета на языке. Такой налет у моей маленькой дочери возникал во время отравления.
Все отравлено, все... Но что-то там летает, если только эти мушки не вызваны усталостью зрения. Все отравлено для нас, но не для новых хозяев леса.
Это их среда обитания.
В которой нет места человекам.

14

ОНИ ИЛИ МЫ

Ой, ментовка наша — это что-то! Кто таким придуркам пушки доверяет? Если головка бо-бо, залег бы дома, книжку бы почитал. Ну, серьезно, я бандюгана бритого оторвой считала, но никак не сержантика. Он же тихо себя вел, не возбухал почти, сам с нами напросился! У меня чуть выкидыш всех внутренностей не произошел, когда наш красавчик палить начал.
— Живо лечь всем! — заревел мент. — Мордой в землю, руки за голову! Живо, кому я сказал! — и пальнул дважды, поверх голов, не целясь. Попал в вывеску над дверью, жестянка сорвалась, загремела вниз.
На испуг планировал взять, хотя, скорее, ни хрена он не планировал, трясло его самого, слюна разлеталась. Строители, однако, послушались, трое присели, стали уже укладываться, видать, не впервой им было. Но тут кто-то пальнул в ответ, внутри столовой затопали, заголосили. На крыльцо полезли смуглые, коротко стриженные, заросшие щетиной парии в заляпанных краской робах на голое тело.
— Проваливайте, буржуи! Сосите из своих колодцев...
Меня это жутко взбесило. Всего лишь пару дней назад немыслимо было представить, чтобы чернорабочие обращались ко мне в подобном тоне!
— Господа, нам не следует... — заскулил в арьергарде Белкин. Теперь он тащил на себе сварочный пост, сбросил его на бетон с таким грохотом, что у Тамары Маркеловны сердечко перевернулось. Другие тоже подпрыгнули, и наши, и строители.
— Да замолчите же вы, — приструнила Белкина «селедка». Я так и не запомнила имя этой фифочки, что увязалась за нами и за своим дружком. Краем уха слышала, что «селедка» пытается петь, а дружок торгует нефтью, точнее, его папашка. И вместе они худосочную «селедку» раскручивают. Какого дьявола парочка увязалась за нами — ума не приложу...
— Пригнись, братва! — предостерегающе выкрикнул Жан, уже для нас.
— Стойте, давайте обсудим! — верещал депутат.
Я беспомощно крутила головой, не соображая кого слушать. Откуда-то сбоку из жилого барака вынырнули еще трое мужчин, полуголые, чумазые, как черти, но явно славяне.
— Суки, что ж вы творите?
— Ты глянь, менты людей калечат!
— Опусти пистолет, засранец!
— А ну стоять! — вступился за Комарова Жан. — Вам делать больше нечего, как за черных вступаться?
— За черных? Это кто черный? — подал голос мужик с ружьем. Наконец я его рассмотрела, грузин или армянин, но не из шабашников, явно. Постарше, и одет прилично, если можно назвать приличными обрывки летнего костюма.
— Как вам не стыдно, а еще милиция! — проблеяла девка с ребенком. Она спряталась за спиной у грузина и, как шавка, лаяла из укрытия. — Убирайтесь отсюда, это наша территория! Думаете, раз денег наворовали, так вам все можно?
— Территория? — вскипел Комаров и дослал патрон в ствол. Таким я его еще не видела, парень конкретно себя накручивал. Он сделал шаг к крыльцу, не обращая внимания на загалдевших молдаван. — Территория твоя, мля? А это моя страна, ясно, гиви?
— И не фиг в моей стране указывать, где русскому человеку можно ходить, а где нет! — поддержал Григорий.
— Постойте, опустите стволы, не надо ссоры, — увещевал Белкин. — Парни, нам всего лишь нужна вода. Поделитесь водой, у нас дети!
— У всех дети! — отбрил кто-то из славян.
На крыльцо столовой тем временем вылезли еще несколько чумазых шабашников. Кажется, я на расстоянии ощутила исходившую от них вонь. От этих дикарей воняло всегда. Я вспомнила, как непросто было общаться с такими же, с позволения сказать, «спецами», когда они ставили мой фундамент. Хоть нос зажимай!
— Чем ваши дети лучше наших? — пискнул из-за забитого фанерой окна женский голос.
— А мы детей не обделим, — продолжал переговоры Гриша. — Все должно быть поровну...
— Да вы детей наших задушите и не поморщитесь! — Уже новый голос, хриплый, но опять женский.
Переговоры зашли в тупик. Напоминать Грише про детей не стоило, он своих пацанов даже толком не похоронил. Я видела, как на его щеке заиграл желвак. Как-то нехорошо мне стало. Похоже, мы все не ожидали, что здесь столько бабья окажется. Мы договаривались войти тихо, ну максимум — положить часового, выражаясь языком партизанским. Если бы не мудила Комаров, затеявший пальбу, они бы не повылазили...
Чуяла я, что дело пахнет керосином!
Тут вперед снова полез наш «миротворец». В дурацкой тюбетейке, в серой, задубевшей от пота футболке Белкин меньше всего походил на уважаемого хирурга. Мне с самого начала стало ясно, что помирить он никого не способен. Напротив, из-за таких, как он, «и вашим, и нашим», волевой напор Жана мог пройти даром.
— Мы не будем стрелять, если вы поделитесь...
— Ага, вы уже раз обещали! — В руках шабашников появились куски арматуры. Мне показалось, там был еще один ствол, но ручаться я не могла. В кошмарном синем освещении тени скакали, предметы постоянно вытягивались и укорачивались вместе с тенями. Кроме того, пот буквально заливал глаза. Я не успевала промокать лоб и веки платком.
— Кирилл, отойди! — гаркнул Жан. — Шо ты с ними церемонишься?
Молдаване осмелели, чувствуя, что первая атака захлебнулась. Я никак не могла их сосчитать; кто-то все время то входил, то выходил.
— Эй, мужик, я же тебя помню, — обратился Григорий к грузину с ружьем. — Ты же не с ними, я помню. Вы с Тарасовым кабель прокладывали, верно ведь? Чего ты их покрываешь, красавчиков?
— Я с Тарасовым в одном отделе, — проворчал грузин. — Никого я не покрываю, но мы тут такие же люди. Вы там позабыли, кто вы есть, за чей счет заборов понатыкали, так вот познакомьтесь с народом.
— Это кто народ? — вякнула наша певичка-«селедка». — Дядя, это ты народ? Мы своим трудом, честно дом строили, не то что некоторые!...
— Я к тебе, шалава, на «ты» не обращался, — отрезал грузин. Ружье он не опускал, продолжал целиться в Гришу.
— Это ты, птичка, стало быть, честно, а мы — воры? — засмеялись из толпы.
— Люся, я тебя умоляю... — накинулся на «селедку» ее хахаль. Он бросил свои канистры, пытался оттеснить певичку к гаражу, а может, и сам задумал свалить. Но «селедка» вырвалась и буквально потащила его за собой.
— Потому что! — визжала она, обращаясь к славянам. — Эти хоть строят, а вы? Вы привыкли все тырить, как при советской власти, да! Я знаю, у меня брат в вашем тресте работает. Вы прожираете деньги, которые на лагерь детский отпущены. Лагеря давно нет, а вы его по документам оформляете, налоги списываете! Пишете в документах, что дети оздоравливаются, а сами семейки на лето пристроили! Которое лето подряд! Эти руины давно должны были снести, а вы только пишете, что ведете демонтаж! Совсем обнаглели, на тачках родню сюда катаете, пионерские бараки вскрыли, общежитие устроили! В поселок люди отдохнуть от города приезжают... А кто вам разрешал кухню включать, котлы, водогреи? Электричество бесплатно палите, пирсы все своими бутылками загадили, костры жжете! Что, не так, что ли?!..
Я слушала ее бесполезный треп вполуха. По сути, «селедочка» была совершенно права, но сию секунду ее обличения пришлись явно не к месту. Я сама ненавижу, прямо трясусь вся, когда приходится сталкиваться с подобными типами. Я их называю «майонезные банки». Это потому, что они вечно таскали на работу в свои вшивые НИИ салатики в баночках. Они их жадно заглатывали, спрятавшись между приборами, так жадно, что лопатки ходуном ходили. А потом бежали баночки свои мыть, словно с анализом мочи в очередь к рукомойнику, и не дай бог разбить! Это ж орудие производства, в баночке сейчас чаек заварен будет, а там, глядишь, день и пролетел...
Я все это знаю и помню. Наша певичка в годы оные в люльке качалась, а Тамара уже вовсю родной НИИ и родную парторганизацию раскачивала. Пока «майонезные банки» между списанными осциллографами, ссутулясь, лопатками шевелили, я первый кооператив по художественному литью затевала... Но надо же, как девочка реально мыслит, неужели правы генетики, и ненависть к стадам лоботрясов передается и поколению пепси? Тогда нам, старикам, ексельмоксель, не страшно уходить!
Я подумала, родное сердце, есть что-то знаковое в сегодняшнем приключении. Словно с работы не уезжала, словно на двадцать лет назад откинулась. «Майонезные банки» встали нам поперек дороги. Это они, черви, придумали накручивать и останавливать счетчики, они растаскивали по субботам достояние родины по своим мизерным участкам, это они колебались до последнего, готовые лизать пятки любому режиму, рыцари долгополых халатов, магнитных шашек и сальных анекдотов...
Зато здесь они глотки рвут. Ой, я не могу! Ведь покусились на их святое, и затык не в воде, разумеется. «Майонезные банки» всегда бесятся, когда им указывают их законное место, в раздевалке, между старыми отключенными приборами...
Но поддерживать «селедку» мне было неинтересно. Гораздо интереснее оказалось следить за пальцами сержанта Комарова. Он как вырвался вперед при первом натиске, так и стоял, родимый, горбился слегка, но ни шагу назад. Руки заложил за спину и на ощупь набивал обойму «Макарова».
— А от вас, одна чистота?! — перебил «селедку» седой тощий мужик в кепке с эмблемой «Зенита». — Испражняетесь, поди, розами? Да от вас вообще не продохнуть! Все леса, все пляжи застолбили, простому человеку отдохнуть негде...
— Бухнуть вам, скотам, негде!
Бедненькая Тамара Маркеловна чувствовала приближение теплового удара. В ушах звенел колокол, все настойчивее и чаще, с периферии зрения наползали темные круги. Внезапно я пожалела, что пистолет Комарова не у меня в руках. Комаров вел себя как-то подозрительно тихо. Топтался на месте, глядел себе под ноги, как застигнутый за подглядыванием детсадовец. Если бы его пушка оказалась у меня в руках, я бы перемирию живо положила конец.
Дело в том, что мы уже не могли так просто отступить. Это походило... Ну, я не знаю, на встречу двух ветвей эволюции, что ли. Молдаване вооружились дубинами с торчащими гвоздями, камнями, у некоторых были ножи. Русские, или кто они там, все равно держались особняком, но именно среди них находился мужчина со вторым ружьем.
У нас просто не оставалось выбора. Сегодня они сидят тихо на кухне, а завтра осмелеют и попрут в поселок. Если грызунов не придавить сегодня, завтра, родное сердце, они не подпустят тебя к твоей же тарелке...
Дело пахло кровью, черт подери!..
— Ну, шабаш! — произнес Комаров, спуская курок. Двоих он завалил с ходу, молоденьких мальчиков, оба так и отлетели. Один спиной на щит навалился, проломил, кровища хлынула. Второй согнулся, скорчился. Только после этого остальные бросились бежать. Кто подурнее — те в дом ломились, а трое или четверо — в стороны прыснули.
Эти и спаслись.
В ответ бухнуло ружье. Ой, я не могу, ну почему дуракам везет? Комаров уцелел, а молоденький нефтяник рухнул замертво. «Селедка» Люся тут же выдала сотню децибелл, повалилась на муженька сверху, театрально и трагично. Это что-то, я ей почти поверила; если бы она еще ручки на отлете не держала, маникюрчик бы от крови не берегла, так полный Шекспир бы приключился!..
— А-аа, суки! — Жан ловко присел на коленку, шарахнул, но не по убегавшим шабашникам, а куда-то в глубину крыльца, под навес.
Тот парень, что упал, еще ножками сучил, руками под себя греб, а сам мои глаза поймал, оторваться не дает. Огромные глазищи, черные, и слезы текут...
Я близко от него остановилась, сама хочу упасть, залечь хочу, а некуда приткнуться. Там поле ровное, из бетона. Я, кажется, закричала, или другие девушки помогли, точно не скажу.
Седой «зенитовец» в комбезе на голое тело, он первый назад к двери бросился и получил пулю в спину. Я впервые такое увидела, как в кино показывают, когда со спины у человека дырочка махонькая, а с той стороны — как плеснет...
Седой взмахнул руками и повалился ничком, на приятелей своих. Слева от меня орали, это Жан бежал и Гришка, они стрелять сразу не хотели, это точно! Они орелика нашего остановить хотели, но поздно уже было останавливать...
Это что-то с чем-то, как сержант палил! Он палил по забитому досками окну, потому что между досок дуло высунулось. Видать, туда грузин с пушкой отступил, в фойе, и за окном спрятался. Тут меня прямо чуть не стошнило, потому что ружье из окна в меня конкретно нацелилось — и как бахнет! Прямо над маковкой просвистело!
— Бей их, бей! — Группа отважных, но неразумных шабашников предприняла попытку зайти с фланга. Они швырялись увесистым, поранили Белкина немножко, Мартынюку бровь рассадили, но тут Жан развернулся и прострелил двоим ноги.
Повезло нам, ексель-моксель, что у Жана не охотничий ствол, а карабин многозарядный оказался! Еще бы секунда, и завалили бы нас чурбаны! А Тамарочка застыла враскоряку за бачком помойным, подходи и бери ее голыми ручками...
Но тут мне поплохело снова, потому что Комаров попал в девку русскую. Детеныш ее в истерике забился, а ей в руку угодило. Не смертельно, ее потом Белкин перевязал, чем нашлось.
Тут у Комарова отскочил назад затвор, оказывается, все так быстро получилось, это что-то! Парни его сзади схватить пытались, а уже чего хватать? Патроны-то кончились. В ушах у меня гудело, трещало. Белкин мимо проскочил, рот разевая, к девке раненой, а я не слышала, чего он орет...
Молдаван уцелевших как ветром сдуло, один только живой остался, тот, на которого седой раненый упал. Ой, не знаю, может, родственник какой, упал на коленки, этого седого баюкает, голову ему держит кричит прямо в ухо на своем, кровищей перемазался. А у седого ноги боком вывернулись, шлепки разлетелись, ногти черные, ступни черные, по земле скребут, как гвоздем по стеклу, с таким звуком. Я даже не сразу заметила, что ноги босые у него, грязища такая. Я все думала — ну скорей бы он уж скрести перестал, гадкое создание...
Девка раненая на жопу плюхнулась, руку качает, а ребенок возле нее визжит. Тут вторая часть балета понеслась, это Тамара Маркеловна уже слегка оклемалась, соображать начала. Из двери мужик толстый, голый по пояс, с обрезом выскочил, я его вспомнила, общались как-то. Он поваром работал, только не на шабашников-нацменов, а на «майонезных банок», что к поселку коммуникации тянули, а нынче лагерь разбирали. Я с ним прошлым летом договаривалась, чтобы и мои отделочники горячего питания могли перехватить. Не вспомню точно, почем и как, но по рукам ударили, кормил ребят...
Повар зарычал и выстрелил, даже не поднимая руки, с бедра. Возле моего уха снова вжикнуло, позади кто-то застонал. Я очень хотела оглянуться, посмотреть, что же там случилось, но не могла себя заставить отвести глаз от круглого черного зрачка. Ноги стали такие, словно из них вынули все кости, словно по колено в бетон вросла.
Зрачок обреза снова пополз вверх, я даже удивилась, что так медленно, а еще удивилась, что вижу хорошо. Рассвело совсем, но не привыкнуть никак. Почему-то совсем не к месту я задумалась, какие теперь придется выпускать будильники, с какой скоростью будут на них бегать стрелки, и что станет с временами года; вдруг весна в таком темпе сменит зиму, что шубу извлекать из целлофана просто нет смысла?..
Это что-то... Какой бред, оказывается, лезет в голову перед смертью! Шубу она, видите ли, вспомнила, всплакнула, дурочка!..
Гриша щелкнул, раз, другой и отшвырнул бесполезное ружье.
— Убирайтесь, не то я стреляю, — приветливо обратился к присутствующим повар. — Заряжено картечью, суки, назад без ног поползете...
Образовался из нас музей восковых фигур, выставка на выезде. Патроны оставались у Жана, но Жан держал прицел совсем в другую сторону, шугал молдаван, рассеявшихся по окрестным буеракам.
— Постойте, пожалуйста, не надо! — залепетал, замельтешил Белкин. — Умоляю вас, одумайтесь!
— Валите отсюда, я сказал! — Толстяк даже не посмотрел в сторону нашего лекаря. В ту секунду Белкин стал и мне противен, эдакая размазня, а не врач!
— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — очень спокойно спросил Григорий.
— Я здесь живу. — Повар развернул ствол; я невольно выдохнула. Он целился теперь в Гришу, а не в меня. — Здесь моя жена и дети, понял, ты? А вы валите в свои вонючие дворцы и пейте из своих золотых унитазов!
— Как ты сказал? — Жан короткими шажками незаметно продвигался к крыльцу, держа на мушке троицу парней с ножами. — Мы ща поглядим, кто будет лакать из унитаза!
Я задергалась. Еще немного — и опять окажусь на линии огня.
— Уважаемый, ты здесь не прописан! Ты просто пользуешься тем, что вашу сраную малину не снесли вовремя!
— Слышь, отойди по-доброму! — Жан уже находился в нескольких метрах от крыльца. — Будь ласков отойди! Хошь — забирай бабу свою и айда с нами! Я отвечаю — никого не тронем, только воду возьмем!
— Нам вода не меньше нужна! — парировал повар.
— Как вам не стыдно, — залепетала «селедка». Я, к стыду сказать, опять позабыла ее имя, и позабыла, что она есть. Девица валялась на бетонных плитах, вся в пыли обнимала голову своего мертвого парнишки. — Вы всё подонки, убийцы, я наведу на вас... Вас всех уроют за моего мужа, всех... Землю жрать будете, уроды!
— Он вам не муж никакой, — гаденько хмыкнул депутат.
— Не твое дело! — мигом опомнилась певичка.
— Они злые, потому что их достают уже во второй раз, — прошептал Белкин. Он осторожно присел возле меня на корточки, вытер взмокшее лицо тюбетейкой. К нам, задрав задницу, юрко полз Мартынюк.
— Я ранен, доктор, у меня кровь...
— Это не рана, — не оборачиваясь, процедил хирург. — Приложите на десять минут носовой платок.
— Это все вы виноваты! — зашипела на врача «селедка».
— Я?! — Белкин слегка очумел от подобного заявления.
— Вы и ваш придурочный Дед. Все ведь знают, что вы заодно. И все знают, что у вас есть передатчик!
— Что?! — Хирург захлопал глазами.
Насчет передатчика даже я усомнилась, это уже явный поклеп.
— Вы виноваты! — сменила объект ненависти «селедка». — Вы собрали всех калек и убогих, вы! И теперь они выживут, а мы сдохнем...
Внезапно крыльцо расчистилось. Повар с группой поддержки отступил в глубину здания. Ой, родное сердце, мне эта перестановочка совсем не понравилась. При умелой организации обороны он нас еще месяц мог бы там парить...
Белкин покачал головой и направился к раненой девице. Та забилась в истерике, ребенок заорал вместе с ней.
— Я только перевяжу вас...
— А ведь Люська права, — гоготнул Жан. Он добежал до левого угла здания, затем до правого и встал с карабином за косяком. — Кирилл, гадом буду, Люська права. Они больше нас жрут, болящие твои, пердуны старые!
— Они тоже люди! — сумрачно возразил Белкин.
— Док, но если не кормить нас, то кто защитит ваших рахитов? Кому они вообще нужны? — резонно предположил Григорий. — Надо кормить в первую голову крепких мужиков, тогда и людоедства не будет...
— Нам хватило бы воды, — увлеченно шипела «селедочка». — Хватило бы, если бы не ваши долбаные игры в гуманизм!
— Пошли? — Комаров помахал Грише.
— У меня патронов — йок!
— Не бросай ружье, добудем в Полянах патроны!
Эй, депутат, прикрой справа! Кирилл, подбери все целые канистры!
— Я зайду, — ровно и уверенно сообщил Комаров.
Он первый провалился в темноту, и ничего не случилось. Уцелевшие войска противника отступили к своей святыне. Мы потащились за сержантом. Внутри было весело.
Сразу за дверью открывался широкий холл, в конце его распахнутая дверь, размером с грузовые ворота, вела в обеденный зал. Всю заднюю стену занимало роскошное мозаичное панно на тему счастливого советского детства. По левую руку в холле тянулись два окна в многочисленных пробоинах. Стулья, покрытые рваным кожезаменителем, с торчащим поролоном, составляли сложные узоры на разбитом полу. Под ближним окном, раскинув руки, в позе морской звезды, валялся грузин. Его ружье так и торчало в щели между досок. Над телом грузина, повторяя нашу тыловую картинку, причитала грузная русская женщина с длинной косой. На нас она даже не обернулась, раскачивалась и быстро шептала. Потом нам встретился еще один тяжелораненый, почти труп. Очевидно, его догнала шальная пуля уже внутри здания, раздробила спину и вышла наружу. Парень смотрел на нас выпученными глазами, брызгал слюной, но так ничего связного и не произнес.
— Позвоночник, — поднял глаза Белкин. — Надо его обездвижить, но я не уверен...
— Доктор, некогда, — Григорий почти насильно оттащил Белкина от раненого. — Скоро стекло, а здесь нет подвала!
Мы пошли дальше, по обеденному залу, вдоль перевернутых мормитов, за мойку, за разделочный цех. Мы видели неуютные комнатки с табличками на дверях — «молочная кладовая», «весовая», в которых обустроились шабашники. Сейчас глупцы покинули свои гнездышки, сбежали через заднюю дверь. Остались ватники, матрасы, чайнички, кастрюльки с чемто твердым, буровато-желтым...
Григория застрелили в тот счастливый миг, когда мы вышли к заветной цистерне. Менту в третий раз за сегодня повезло, обожгло лишь ухо, хотя шел он впереди, раздвигая темноту фонариком. Грише бедному разнесло все лицо. Тут мне поплохело, но, поразмыслив я порадовалась за парня. Ексель-моксель, я его плохо знала, один из приблатненных приятелей Жана» но вроде покультурнее малость. По крайней мере, не мочится при открытой двери, не рыгает перед дамами...
То есть все эти грандиозные заслуги в прошлом. Я всего лишь порадовалась его безболезненной смерти. Стрелял толстый повар, он, не скрываясь, сидел на верхней ступеньке железной лесенки, которая упиралась в решетчатый балкончик над цистерной. В помещении, куда мы вошли, потолок вдруг резко взмыл вверх. На полу, по углам, находились непонятные агрегаты, скорее всего, какие-то картофелечистки. Бочка с водой ждала нас, улыбалась своим освободителям. За толстым слоем металла слышала ее биение, ее прохладу, ее дождевой, радужный, деревенский вкус. Под брюхом бочки торчал кран с заботливо натянутым прозрачным мешком.
Вода...
Позади бочки качалась дверь в узкий коридор, а в конце коридора просвечивало небо. Они все сбежали, сволочные «майонезные банки» и молдаване. Они сбежали и оставили нам свое сокровище, а мы его не сумели сохранить. Застрял один жирный повар. Он закурил, передернул затвор, поднял обрез...
Комаров всадил в толстяка три пули.
— Стой, не стре... — выдохнул из темноты Белкин, но, как нам свойственно сегодня, притормозил. Я тоже увидела ошибку и ужаснулась, а Комаров даже не сообразил, что стряслось.
— Какого черта? — Мартынюк набросился на мента. — Что вы натворили?
Комаров жадно глотал пыль, не сводя глаз с пробитой цистерны. Повар упал с лесенки лицом вперед. Вода вырывалась из пробитой канистры тремя шершавыми жгутиками, раскачивалась, достигала заляпанного кафеля и превращалась в лед. Мужики метнулись подставлять канистры, бутылки, но опоздали.
— Ну, давай же, блин, давай! — упав на колени умолял Жан.
— Сверху! А что, если сверху попытаться? — Мартынюк сбросил оцепенение, неловко полез по ржавой лесенке. Лесенка закачалась, в двух местах точечная сварка давно отвалилась, верхние кронштейны полезли из штукатурки. Мартынюк повис, дрыгая конечостями; наконец, ему удалось закрепиться на вершине бочки.
— Ну, что там? Ловите канистру! — подпрыгивал внизу наш рассудительный медик.
— Поздно... — Мартынюк, истекая потом, вращал тугие вентили. — Кажется, застыла...
— Когда кажется — молись! — посоветовал Жан, неторопливо развернулся к менту. — Ты что ж натворил, служивый?!
— Было же ясно, что он провоцирует! — Мартынюк стоял на коленях над трупом повара и гладил, вылизывал замерзшие струи. Проще было напиться собственной крови.
— Он нарочно туда влез... — Доктор изумленно переводил глаза с бочки на меня и обратно.
— Кранты, — сержант медленно сполз по стенке. — Теперь всем кранты.
— Он сунул дуло пистолета себе в рот и нажал курок. Засранцу повезло, кончились патроны.

15

ДЕВОЧКА УТРОМ ПОШЛА ПО МАЛИНУ,
В ЛЕСУ НАПОРОЛАСЬ НА СТАРУЮ МИНУ...

Я вовсе не холодная и не деревяшка.
И не надо думать, что если у человека куча физических недостатков, то он окрысился на весь мир. Вовсе нет, просто привыкаешь, что мимо проплывает лучшее, и всегда будет проплывать.
Кроме того, привыкаешь к лживому сочувствию.
Я замечала, как директорша Тамара на меня смотрит. Она улыбалась и спрашивала о школе, о нарядах, но в глубине ее глаз кипело отвращение. Еле заметно кипело, булькало потихонечку. Я маме говорила, что директорша внутри злая, а мама со мной спорила. Я чувствовала, как Тамара не может пропустить мой горб и хромоту. Она прямо-таки облизывала меня взглядом, особенно когда замечала раздетую в саду. Я в купальнике при чужих не показывалась, в беседке садовой пряталась, но не всегда успеешь халат накинуть.
Ее взгляды прожигали, как капли масла со сковороды.
Мамочка объясняла, что у Маркеловны своих детей нет, и семейная жизнь бестолковая, оттого она рада всех развести. Мама смеялась, она не верила, что Тамара ее разведет... Моя ловкая и обычно такая проницательная мама на сей раз не разглядела очевидного. Не скажу точно — может, таких людишек гадких полно, и соседка наша вовсе не исключение... Но дело не в детях ее неродившихся.
Тамарочка Маркеловна упоенно о фигурке своей заботится. Найдет с утречка морщинку новую, прыщичек какой, опечалится, а тут — раз, соседка недоделанная. Бросишь взгляд на инвалидку рахитичную, и на душе радостнее делается.
Я слышала: Маркеловна и бритый Жан Сергеевич меня обзывали инвалидкой и кривоножкой. При Жоре или маме никто бы из них не посмел.
Кажется, я глупость написала? Совсем не глупость. Дед сутки с Маркеловной пообщался и со мной согласен. Дед посоветовал не брать в голову. Всегда найдутся такие, кому в радость на чужое уродство глядеть. Плохо, что нам еще долго в толкотне жить придется; не выгонишь теперь, а сами не уходят. Хотя дома по всей аллее целые стоят!
Что-то происходит с костями.
Почему-то данное открытие не вызвало у меня отвращения. После очередной стеклянной волны я поднялась наверх, в спальню, разделась, покрутилась перед зеркалом. Кажется, поганее я не выглядела никогда. Космы нечесаные дыбом, глаза воспаленные, рот потрескался, язык обложен. Слава богу, хватило мне ума припрятать пару флаконов духов. Облила себя, ваткой протерлась. Называется — помылась. Постоянно кажется, что от меня зверски воняет. Наверняка воняет, и не только от меня. Хотя вонь кофейная забивает все остальные запахи.
Я спрятала мамины духи и снова подошла к зеркалу. Или мне почудилось, или свет этот синий, дурацкий... Вроде бы кость из груди торчала не так сильно, как раньше. И колено тоже... Вроде бы не так выпячивалось в сторону. То есть я хромала, как и раньше, но что-то в моей проклятой внешности поменялось.
Ноги вдруг перестали меня держать. Я плюхнулась на голую железную кровать, с которой в подвал утащили даже матрас, и так сидела, пережидая колотящееся сердце. Себе я пообещала, что вскрою вены, как только глаза поплывут по щекам. Я сидела, а сердце колотилось все громче, и тут до бестолковой эксгибиционистки дошло, что стучит не сердце. Это сверху, чердака, дежурный колошматил по батарее, заметив свеженькую стеклянную волну.
Я похватала задубевшую, пропахшую потом одежду и полетела вниз. Так и не поняла, показалось мне, или левая нога действительно стала прямее? Думала, что после «налета» вернусь в мамину спальню и подробнее себя осмотрю, но закрутили дела, столько всего произошло...
В маминой комнате наши милые «постояльцы» перевернули все вверх дном; даже не верится, что так поступили соседи, с которыми мы два года здоровались и вместе ходили купаться. Занавески, покрывала, простыни — все похватали. Разграбили мамин и мой туалетные столики. В принципе, наплевать, не жалко но соседи вели себя, как стадо горилл. На спиртосодержащие жидкости, особенно на парфюм, среди женщин развернулась настоящая охота. Никто не хочет вонять, а в соседних домах мы уже подобрали все, что нашли. Приходится мыться песком. Вшей еще нет, но скоро появятся. Скорее всего, придется стричься наголо, как Жан Сергеевич. Хорошо что я успела припрятать эти духи и одеколон Жоры.
Не знаю, что я буду делать, когда одеколон кончится...
Я прибежала вниз, а там опять дрались.
Жан Сергеевич затеял уже три или четыре драки, другие тетки с Сосновой от него не отстают. Увещевать их бесполезно, можно только связать. Жана уже дважды милиционеры связывали, после того как он чуть депутата Мартынюка трубой не убил. А потом все равно развязать пришлось, никто же не будет за пленным ухаживать. Развязали — вроде нормальный человек, тихо разговаривает, извиняется. И не помнит, что творил десять минут назад.
Тетеньки тоже бешеные периодами. С ними, правда, справиться легче; вечером одна укусила сержанта Комарова, он разозлился и запер обеих в гараже. Потом тетеньки пришли в себя, стали плакать и назад проситься, а Комаров достал пистолет и заявил, что пристрелит обеих, если пикнут.
Тут все наши еще больше сдрейфили, потому что второго сержанта, Саши, как раз не было, он ходил с Зиновием и генералом Томченко колодцы осматривать, а Валентин с ружьем караулил розовых на чердаке. Комаров махал пистолетом, и я уже не сомневалась, что он кого-нибудь пристрелит, но обошлось.
Он сам вел себя не лучше тетенек с Сосновой аллеи, только слюну не пускал.
Бешеных надо привязывать.
Я слышала, как мужчины совещались в гараже. Доктор Белкин заявил, что все пятеро с Сосновой аллеи представляют опасность. Как будто без него мы опасности не замечали!
— Что вы предлагаете? — спросил Дед.
— Если вы не возражаете, я бы сначала выслушал остальных.
— Что тут слушать? — пробурчал Комаров. — Одна из этих ненормальных старух чуть сухожилие мне не порвала!
— Вы можете поставить точный диагноз? — поднял руку генерал Томченко.
— Наверняка я могу сообщить одно: болезнь не заразна.
— Не заразна? Вы что, сдурели?! — повысил голос Комаров. — Если их не изолировать, ночью безумные бабки нас перережут!
— Так куда прикажете их девать? Выгнать на улицу? — спросил незнакомый мне голос.
— Если выгнать на улицу, они вернутся! — продолжал гнуть свою линию Комаров. — Еще и других приведут!
— То есть расстрелять? — деловито уточнил генерал.
— Доктор, вы считаете, что это следствие стресса? Или правильнее назвать нервным шоком? — Дед словно не замечал истерического тона Комарова.
— У меня конкретное предложение, — забубнил кто-то невидимый. — Давайте, наконец, сформулируем тактику и стратегию поведения...
— Я давно предлагал разобраться! — взвизгнул депутат.
Его словно не слышали.
— Нервный шок? Стресс? — невесело хохотнул Белкин. — А кто у нас образец невозмутимости? Рискну предположить, что это отравление. Все мы отравлены в той или иной степени. Точный диагноз поставить невозможно; некоторые симптомы дают основание подозревать алкалоиды, и одновременно похоже на пчелиный яд...
— Да о чем вы вообще говорите?! — запищал из своего угла депутат Мартынюк. Его пронзительный голос резал слух, точно гвоздем по стеклу водили. — Какие отравления?! Давайте определимся, что с нами происходит в целом!
— А в целом — ты заткнись, мудило! — веско перебил Комаров. — От таких, как ты, все и происходит...
— Добром-то не кончится! Нельзя тут дальше оставаться, — закряхтел Валентин. — Двинем вдоль просеки, может, прорвемся, а?
— Куда прорвемся? — возразил Дед. — И кто сказал, что в Полянах вы будете в большей безопасности?
— Это точно, — прогудел генерал. — Ни один еще не вернулся, и со станции никто не приезжал. Обычно-то с утренней электрички толпа валила...
— О какой электричке речь? Вы спросите лучше: кто-нибудь за сутки слышал шум поезда? Хоть раз?! Когда проходит товарный, обычно рокочет издалека, разве не так?
Некоторое время все молчали. Я замерла, обливаясь потом. Я из-за двери не видела выражения их лиц, но вполне представляла. Депутат засопел, но против сержанта полезть не посмел. А тот гнусный типаж, к которому принадлежал Комаров, мне прекрасно известен. Такие и в нашей школе, и в каждом дворе есть. Ему надо периодически драться, и лучше быть битым. Потому что такие, как Комаров, не успокаиваются, пока их не излупят до крови. Даже если он во дворе самый сильный и всех победит, то покладистее не становится, а наоборот.
Комаров уймется только тогда, когда ему морду разобьют.
— И самолетов не слышно, — задумчиво добавил генерал.
— Точно... Как под колпаком, — пискнул Мартынюк. — Но если не ходят поезда... То есть вообще никакие поезда, вы хотите сказать? Но это значит...
— Это значит, что в Питере тоже?..
— Никто... Ни с электрички, ни с автобуса... Должны же быть спасатели, вертолеты... — рассуждал сам с собой Валентин.
— Пора понять, — отрубил Дед. — Не будет ни спасателей, ни военных, ни медиков. Никого не будет.
— Но в Петербурге руководство области... — гнул свою линию занудный Мартынюк.
— Мы очень далеко от Петербурга, — перебил Белкин. — Алексей Александрович, да объясните же им, наконец!
— Это вы о чем? — насторожился генерал.
— Хорошо, я попытаюсь, — неохотно согласился Дед. — Хотя это бессмысленно, пока большинство придерживается теории природного катаклизма. Совет простой: дождаться рассвета, выбраться на крышу самого первого дома, возле ворот. Оттуда видно гораздо дальше, тем более в бинокль. Оттуда видно, как далеко распространился цементный лес. И прекрасно видно, что уцелевший сосновый бор высох и зачах до самого горизонта.
— И что с того? Вы сами настаивали на том, что это не военные учения! Предложите иную версию...
— Верно, верно! Поучать других проще всего, а ты попробуй дельное что выдай!..
— Ладно! — рявкнул Дед, и мужики, как ни странно притихли. — Посмотрите в бинокль с крыши. Вы увидите трубу котельной в Полянах, а за ней вы увидите горы.
— Что? Горы?! Какие еще горы?
— Глюк, коллективный глюк. Я читал, такие методики в Штатах давно апробируются...
— Да, хорош глюк! Выйди наружу, там глюк чьюто ногу доедает. Выйди-выйди, раз такой сообразительный!
— Мы пересеклись, понимаете? — увлеченно затараторил чей-то тонкий молодой тенорок. Видимо, это был один из приглашенных на заседание соседей. — Мы пересеклись мирами, мы наложились...
— Сам ты наложился!
— Дайте закончить... — устало возразил Лексей Александрыч.
— Дед, ты в своем уме? Мы только что с дежурства — никаких там гор нету...
Они растерялись и начали на Лексея Александрыча наезжать. Но я ему сразу поверила, потому что видела, как они с Зиновием на крышу лазили.
— Горы растут на глазах последние сорок минут, — терпеливо повторил Дед. — Кроме того, с востока к заливу проходит открытый тектонический разлом. Среди нас нет спеца, но сомневаться не приходится. Налицо видимость мощной вулканической деятельности. Если Оно и не добралось до Питера, то помощи оттуда нам ждать явно не стоит. Коммуникации перерезаны, на горизонте плотная завеса дыма... Я бы назвал это выбросом вулканического пепла...
— Земля постоянно дрожит... — шепотом добавил кто-то.
— Да откуда здесь вулканы? — снова не поверили мужики.
— Простите, но вулканы не могут вырасти за сорок минут! — пошел в атаку депутат. — Вулканичекий выброс должен сопровождаться запахом серы, а уж никак не кофе и не ванилина...
— Я сказал «видимость вулканической деятельности», — невозмутимо поправил Дед. — Я тоже не верю, что в полутора часах от Питера внезапно выросли Гималаи.
— Тогда что? Что это?.. — нервно выдохнул Валентин.
— Иллюзия. Мистификация. Уместно сравнение с панорамой Бородинского сражения. На переднем плане все реально, даже более чем... Каким образом это осуществляется, я не понимаю.
— Кино... — пробормотал сержант Комаров.
— Я бы сказал — интерактивное кино, — хмыкнул доктор Белкин. — Аттракцион с трупами и сумасшедшими.
Снова загомонили все разом, Деду пришлось ждать.
— От жары скоро все свихнемся! За бутылку вина подрались...
— Все равно тех, кто взбесился, следует изолировать!
— У нас дети маленькие!
— Если вы сейчас выгоните на улицу старушек, завтра придет ваш черед, — перекрикивая остальных, надрывался Дед. — Нельзя допускать самосуд. Мы обязаны создать организацию...
— С какой стати не выгонять? Поить их и кормить? — усомнился незнакомый мне низкий голос.
— Старушек?! — зарычал Комаров. — Этого борова вы старушкой обозвали?
Очевидно, он имел в виду Жана Сергеевича. Мне Даже за Жана стало обидно немного; он скорее не на борова, а на медведя походил. И вообще. Несмотря на блатной апломб, он внешне мужчина довольно интересный. Он даже прикованный к батарее не унижался. Не сюсюкал и ни о чем не просил. Совершенно внезапно для себя я пришла к выводу, что именно такой тип мужчин мне и нравится. Нелепее мысли в тот момент мне прийти в голову не могло. Наверное — перегрелась или тоже помаленьку начала терять рассудок
Точнее — Жан мог бы понравиться, если бы Эличка не выросла слепошарой инвалидкой. Тут уж ничего не попишешь, что выросло — то выросло, наш удел — узкоплечий, вечно рефлексирующий, хлюпающий носом Зиновий, и то ненадолго. Это пока он прыщи давит и умничает в математической школе, а годик-другой пройдет, и — привет дачным подружкам! Захомутает слюнявого мальчика грудастая, и самое главное — прямоногая студентка, без всяких кифозов, близорукости, хромоты, веснушек и прочих прелестей! Поймает Зинкин сопливый нос своими грудищами, прижмет нашего математика в тихом месте к стенке, и все его прыщики мигом сойдут на нет...
И до того мне себя жалко стало, еще и про маму вспомнила, что чуть белугой не разревелась. Стою, как шизанутая, хнычу жалобно, коленка ноет все сильнее, дышать тяжело, и сама себя уговариваю, что плакать нельзя.
Потому что не будет у Зинки никакой грудастой и длинноногой. Никого у него, кроме меня, не будет, да и то не факт. Я Деду верила.
Страшно далеки мы от мира, где царят длинноногие блондинки, ха-ха-ха!
Мужики еще долго совещались, но тут меня позвали помочь с перевязкой. В подвале тусовалось несколько раненых; раны, кстати, заживали замечательно. Я рвала на куски последние простыни и думала о словах сержанта Комарова. Если раньше я сомневалась, то теперь всякие сомнения растаяли.
А на маму я смотреть в бинокль не хотела. Скорее всего, это вовсе не мама. Не потому, что я деревянная, а совсем наоборот. Помогать надо, за ранеными ухаживать порядок наводить, спать всех уложить кудато. Я слышала, как дура Маркеловна кому-то сказала, что я деревяшка. Это потому, что мамочка и Жора не вернулись с озера, а Валентин их видел в бинокль.
Они там, на озере, далеко, рядом с другими. На озеpe рыбачили не только мама с Жорой, плавали на лодке еще соседи, а на другом берегу туристы разбили целый палаточный городок. Валентин их рассмотрел в бинокль, потом он давал бинокль другим, Деду и сержанту милиции. Я слышала, как они шептались, говорили, чтобы оптику не давать ко мне в руки. Дед заволновался, что мне плохо станет, если я мертвую маму увижу. Зря он волновался, я даже смотреть туда не хочу, я и так все знаю.
Они там, под водой, вместе с лодкой. Я не верю, что они умерли по-настоящему. То есть я бы верила, если бы они утонули в настоящей воде. А они не утонули, они провалились, как древние мухи в янтарь. Если с водой случилась такая беда, то почему я должна считать маму мертвой?
Дед очень умный, он предложил добывать воду из ржавых веток, и воду сумели добыть, уже когда никто не верил. Так же будет и с моей мамой. Когда все перестанут верить, кто-нибудь придумает способ вытащить ее из озера.
Очень может быть, что Лексей Лександрыч вырвет эту страничку из нашего общего дневника, чтобы случайно не прочли другие. Мы договорились писать только факты, и никаких личных переживаний, а я написала про маму. Я бы не стала писать, но Тамара обозвала меня деревяшкой. А я вовсе не деревянная. Мы хоть в церковь и не ходим, зато побольше других некоторых понимаем, как жить среди людей следует. Христос сказал, что мертвые позаботятся о мертвых, как-то так, я точно не помню.
Это значит, что живые должны спасать живых.
Тамара Маркеловна считает, что я должна кататься по земле и непрерывно выть. А я не хочу кататься и выть, но я вовсе не холодная. У меня внутри словно перегорела деталь, отвечающая за торможение. Я должна непрерывно двигаться, чтобы не сойти с ума. Так даже лучше, работы в доме оказалось полно. Если я замираю, то начинаю задыхаться; я даже не сплю почти эти дни. Когда всех разместили в подвале, и одеял хватило, и лекарств всяких, и когда еду в кладовке заперли (это я предложила!), я тогда напросилась на разведку, потому что сидеть на месте не могла.
Внезапно отупевшую Эличку посетило небольшое откровение. Я словно посмотрела на себя со стороны и ужаснулась. Зловредный, истекающий сарказмом, хромоногий гном, вот кто я.
Кто дал мне право поносить несчастную Маркеловну, пусть она трижды меня ненавидит? Что со мной вообще происходит, откуда столько желчи? Я себя не узнавала.
Я многих не узнаю.
У людей сдвигаются лица, особенно у пожилых. В первый день это происходило медленно, почти незаметно, а сегодня — гораздо быстрее. И не только лица. Плечи, ноги.
Но и это не так страшно. Фразы, интонации, вот что незнакомо. Кто-то кинул клич собраться и вышвырнуть молдаван из пионерского лагеря. Идею поддержали общим ревом, отправились наверх за ножами. Они всерьез собирались резать людей. Там случилась стрельба, погибли люди, но не это меня ужаснуло.
Никто об этом не вспоминает, никто не переживает. Мы привыкаем к убийствам.
Зиновий не ошибся, многие теряют индивидуальность. Они становятся похожи друг на друга, как...
злобные псы. Нападения на соседний коттедж удалось избежать только потому, что переключились на белого медведя. Медведь убежал, затем накатила волна, идея вылазки подзабылась... Это невозможно не заметить. Обострения нарастают или стихают рывками, после каждой стеклянной волны.
Эти волны — как выключатели ненависти.
Обострения нетерпимости. Ненависть. Иногда они готовы перегрызть друг дружке горло, и не за воду, а просто так.
Чаще вспышки случаются перед тем, как накатывает стекло. Дед называет это всплесками нестабильной материи, хотя непонятно, откуда эта самая материя взялась и почему вдруг стала нестабильной.
Вот что я думаю. Я ведь не деревяшка, я еще могу думать. Я думаю — а вдруг это мы сами вызываем нестабильность? Может быть, начинается все наоборот, просто у науки недостает данных? Может быть, не материя вскипает, а люди своей ненавистью вызывают всплески?
В таком случае у нас не очень много шансов.
Скоро мы перестанем разговаривать, а ведь основа цивилизации — это речь. Мы перестанем разговаривать не потому, что забудем слова.
Похоже, у нас изменятся рты.

16

ДЕДУШКА СТАРЫЙ, ЕМУ ВСЕ РАВНО...

Мне не все равно. Ученому, пусть он так и не стал Келдышем, ха-ха, никогда не бывает все равно.
Среда обитания, в которой не хватает тысяч компонентов — растений и животных. Среда обитания, в которой люди явно лишние, поскольку не способны протянуть больше недели.
Забыл отметить. Еще двое ушли вчера вечером. Супруги Киреевы. Роман Киреев мне нравился, тихий толковый парень. С виду скромный, а заведует большим торговым центром, из тех, где арендуют площадки иностранные бутики. Будет правильнее сказать заведовал. Начиная с воскресенья следует употреблять лишь прошедшее время. Все, что мы когда-то делали, потеряло смысл. Я попытался убедить в этом Киреева, когда он подошел попрощаться.
— Вашего магазина, скорее всего, не существует, — предупредил я. — Нет ни покупателей, ни продавцов.
— Дело не в магазине, нам надо дозвониться на Украину, убедиться, что с детьми все в порядке, — Киреев небрежно улыбнулся и продолжал навьючивать велосипед, затем ушел в сарай.
Мы стояли во дворе его дачи, под навесом, дом одиннадцать по Березовой. Я обмакнул в бутылку с варевом платок и обмотал голову. Разило от меня гадко, но мозг следовало защищать. Варево из ржавой проволоки лишь в первые часы вызывало тошноту, потом к нему привыкаешь... Супруга Киреева тщательно заперла окна и двери, подергала замки. В последний момент она обнаружила, что забыла спрятать в гараж барбекю. Пришлось ей снова отодвигать тяжелые ворота. Стальные створки упорно разворачивались на петлях, не желали смыкаться. В другое время я бы бросился на помощь, но в новом, раскаленном мире я предпочитал экономить силы.
Я и так сделал для них слишком много, хоть Киреевы этого и не ценили. Приперся по жаре, прислушиваваясь к колебаниям почвы, дергаясь от каждой тени, всматриваясь в каждое темное пятно на земле. После событий в пионерлагере мы не выходили из подвала без бутылки с зажигательной смесью. Мы — я имею в виду нашу, так сказать, коммуну. Создать «молотовский коктейль» оказалось делом несложным, у Жорки гараже нашелся бензин, чудом оставшийся жидким. Главное — поджигать и кидать, не раздумывая, при малейшем признаке черного люка. Двоим бутылки спасли жизнь...
Семейный «форд» Киреевых, с распахнутыми дверцами, с окаменевшим топливом в баке походил на грустного жука с оборванными крыльями.
— Вы надеетесь, что за пределами поселка обретете безопасность? — Я чувствовал себя полным идиотом, уговаривая людей не бросаться в петлю. Над нами сияли незнакомые звезды, на севере занимался сиреневый рассвет. За моей спиной, у штакетника, собралась небольшая толпа. Женщины настороженно поглядывали в сторону леса, у многих в руках поблескивали бутылки, заткнутые паклей.
— Там не безопаснее, но я не намерен ждать у моря погоды, — буркнул Киреев. — Я обещаю, что найду машину и вернусь за вами.
Кажется, он так и не понял, что произошло с горючим.
— Хорошо, но вы могли бы пойти на разведку один, — попытался я зайти с другого конца. — Пусть ваша жена пока побудет здесь...
— Я его одного не отпущу! — категорически заявила Киреева.
— Но вам же будет спокойнее, если она переждет в компании с соседями... — Я снова апеллировал к мужчине.
— А вам-то что за дело до моей жены? — уже с явной злобой проворчал Киреев.
Он выкатил велосипед, подождал, пока я выйду за ограду, и тщательно запер ворота. Жена светила ему фонариком. Несмотря на ужас нашего положения, на немыслимое пекло, в ту минуту мне стало смешно. Я совершенно четко знал, что не пройдет и часа как либо наша «поисковая партия», либо конкуренты вскроют дачу Киреевых, перевернут все вверх в поисках воды и пищи.
— Вы правы, я чужой для вас человек, — по возможности миролюбиво произнес я. — Но мы могли бы вместе сходить к Белому, посмотреть, что там случилось, а уж потом...
— «Потом» не будет! — осадил меня Киреев, — Потом вас запрут в душегубки и развеют пеплом!
Я не мог придумать, как втолковать великому менеджеру Кирееву, что на свете есть люди, которых заботят чужие жизни. В том числе и жизнь его супруги.
Особенно жизнь его супруги. Но не мог же я намекнуть Кирееву, что меня особо заботят женщины детородного возраста. Этот великий менеджер, пожалуй, прибил бы меня велосипедом.
— Отстаньте от него, вы, паникер! — осадили меня издалека наши подвальные «активистки». — Что пристал, дедуля? Пусть себе проваливают...
Они все считают своим долгом прикрикнуть на сторожа, все крупные руководители, или жены руководителей, детки бесклассового советского общества... Киреевы сели на велосипеды и укатили, огоньки их фар сияли во мраке, как зрачки глубоководных рыб.
Оба погибли, хотя проверить это мы сумели гораздо позже. Велосипеды и сумки парни обнаружили нетронутыми, буквально в километре от поселка, прямо на тропинке. Естественно, мы нашли их вещи тогда, когда сами научились ходить по лесу, За рюкзак Киреева разгорелась настоящая схватка, кого-то серьезно порезали ножом. Потому что там лежали два тетрапака сока...
Киреевым стоило подождать сутки, вместе с нами учить обстановку и правила игры...
Правила игры. Ненавижу подобные клише, но мальчиу подобрал удивительно верную формулировку.
Правила игры, условия игры. Некто вполне разумный, никак не подпадающий под определение «стихийное природное явление», задал условия, согласно которым можно выжить в прелестном мирке розовых шариков. Особую пикантность ситуации придает то, что правила явно написаны не для гомо сапиенс.
Но это так, размышления на досуге...
Я пишу подробно для тех, кто мог бы предположить, что Дед тоже съехал. Нет уж, мы, пожалуй, повоюем, несмотря на обилие руководящего состава. Непросто быть рядовым, когда окружающие мнят себя полковниками. В нашем поселке нет рядовых, сплошные начальники. Даже Гриша — он был не рядовой водолаз, а начальник их службы, подводной очистки. В нашем поселке рядовые водолазы не живут...
Я хотел сказать — «в их поселке». Здесь ничего моего нет, а им принадлежит все. Ведь они же не знают, да и ни к чему... Никто не догадается, с какой стати Дед нанялся охранять дачу этого бездаря Литичевского, пусть земля ему будет пухом. Ведь я когда-то, своими руками, в студенческой юности, строил этот пионерлагерь и два десятка лет с полным правом считал его своим.
А теперь в моей стране все не мое.
Когда мой котелок выдает проблески сознания, я размыщляю над словами доктора Белкина. Остается все меньше людей, которым можно доверять, доктор пока еще кредит доверия не исчерпал. Мы с ним, если уместно употребить революционный пафос, люди старой закалки, не то что Жан или Мартынюк, а молодежь я обсуждать и не берусь. Они сосуществовали рядом в поселке несколько лет и жили в разных плоскостях, словно не замечая присутствия друг друга на земле. Оказалось достаточно провести двое суток в общей компании, и эти двое чуть не поубивали друг друга.
Впрочем, другие не лучше. Но водолаз с его краллей-баптисткой, приблатненные приятели Жана, у которых убило детей, еще не самый тяжелый случай. Истеричная блондинка Тамара получила бы первую премию на конкурсе по сдаче желчи государству. Депутат и Жан недолюбливают друг друга по очевидным причинам: один из них олицетворяет государство, а второй — воровские понятия. Но Тамара Маркеловна люто ненавидит и власти, и бандитов, и нас, безмозглых потребителей, не желающих ценить ее грандиозный бизнес. Меня она чуть не загрызла после моих слов, что в новых условиях деловым женщинам придется проявить совсем иные деловые качества.
Я всего лишь выдал парочку предположений, и никаких личных выпадов. Сказал, что в новых стаях в женщинах будут цениться послушание, плодовитость и умение заговаривать кровь. Я пошутил, а она набросилась на меня под хохот Жана.
Видимо, догадалась, что шутки кончены...
Я сбиваюсь с мысли. Сейчас я пишу, а ребята ушли на разведку вокруг озера. Тема похода муссировалась в течение последних суток почти непрерывно. Почему-то считалось, что справа за озером, там, где сохранился узкий клин зеленого сосняка, можно найти колодец с жидкой водой. Там, на пригорке, возле старого домика лесника, по слухам, есть целых два колодца. Но для того, чтобы до них добраться, надо обойти заросли рыжей проволоки, каким-то образом пересечь цементную реку и углубиться в лес...
Ах да, я не закончил про семейку безумцев с топором...
Мы следили за чокнутыми Рымарями в щели окон, пока они не спустились к пирсу. Окна первого этажа мужики изнутри забили досками, на всякий случай, хотя ни один зверь в окна пока не лез. В доме Элиных родителей не осталось, кажется, ни одного целого стола или шкафа, вся древесина пошла на строительство баррикад.
Женщины молча следили за троицей, а у меня онемели руки, так крепко я сжимал ружье. Жан Сергеевич, бандитская его физиономия, ухмылялся из своего угла. Он откровенно потешался.
Рымари исчезли из виду всего на миг, их заслонила баня пионерского лагеря. Потом мы услышали противный металлический скрип, и через мгновение увидели тачку, как будто Рымари спрятались за банькой, а тачку толкнули вперед. Тачка, которую они прихватили в Эличкином саду, лежала, перевернутая на бок, одно колесико крутилось и скрипело. В нашем поселке теперь очень тихо, любой звук разносится на километры и царапает нервы.
Я смотрел в бинокль на пустую тачку и думал, какие же они все-таки сволочи, что ее забрали. Я поймал себя на том, что совершенно не сочувствую Рымарям, что бы с ними там ни случилось. Мне было жаль нашу трехколесную помощницу.
Затем я чуточку повел биноклем и разглядел мамашу Рымаря. Она сидела, прислонившись спиной к стволу дерева, и казалась вполне живой. Рассмотреть ее лицо с километрового расстояния было невозможно, но рядом совершенно точно не появлялись ни розовые шары, ни медведи. Мать Рымаря сидела к нам боком, вытянув ноги, опустив руки вдоль туловища.
Притомившаяся старушка, ушедшая в лес за грибами.
Наверху на чердаке дежурили художник Дмитрий и шабашник этот молоденький, Раду. Кстати сказать, с Дмитрием, в отличие от прочих эстетов нашего поселка, вполне можно найти общий язык. Парни наблюдали побег Рымарей сверху. Дима даже спросил меня, не пуститься ли вдогонку и не отбить ли у придурков нашу коллективную тачку. Но мне очень не хотелось кровопролития. У «придурков» имелись ножи.
Художник спустился вниз попить. Его обступили наши женщины, и минуту спустя все уже знали об исчезновении ренегатов. А еще спустя минуту началось брожение. Сестрички-старушенции Кира и Лида защебетали, что, возможно, мать Рымаря ранена, и ее необходимо вытащить. Раду тоже склонялся к идее «все за одного». Жан хихикал у себя в углу.
Да, я забыл упомянуть. Он ведь еще вечером устроил драку, но не из-за воды. Он сцепился с депутатом, якобы тот поцарапал его «мерседес». Конечно, дело, не в «мерседесе»... Кончилось дело тем, что сержант Нильс, уходя, приковал Жана Сергеевича наручниками к радиатору, а ключи оставил мне. На всякий пожарный случай, вдруг не судьба вернуться живым. Хотя отправились они недалеко, изучить последние два дома у шлагбаума.
Таким образом, я стал личным врагом Жана Сергеевича.
Ладно, опять сбился... Они отправились втроем за мамашей Рымаря: художник Дима, Раду и Лидия, мадам в газетной панамке, одна из той породы активисток, которым до всего есть дело. Она заявила, что мамашу Рымаря не оставит, поскольку та — хорошая приятельница ее матери. Более того, ежели мужчины испугаются, то пойдет к озеру одна, пусть нам всем будет стыдно. Лидия соорудила из газеты новую панамку, подхватила зачем-то лыжную палку и возглавила экспедицию. Она двинула идею, что я, «бесчувственный ирод», просто не доглядел, упустил главное.
Ведь у мамаши Рымаря от зноя мог случиться сердечный приступ, а подлые дети ушли дальше, бросив старушку на произвол судьбы.
Они отправились втроем. Я следил в бинокль, не отрываясь. Остальные наши, кроме каторжанина Жана Сергеевича, тоже высыпали на крыльцо.
С ребятами ничего плохого не случилось. Правда, с сердцем стало плохо самой Лиде, и Раду пришлось ее везти обратно в тачке. Они вернулись молчаливые и белые. Старуха продолжала сидеть под деревом, очень ровно, опустив руки по швам.
— Ну что? — закричали наши тетки. — Что с ней? Почему вы ее не забрали? Она жива?
Дмитрий и Раду молча выгрузили Лиду, молча поднялись на чердак. Позже Лидия очухалась, приняла валериану и рассказала. Хотя рассказывать особо было нечего.
Мамашу Рымаря забрать не представлялось возможным. Она стала пустая внутри. Снаружи все в ажуре, ни дырок, ни ранений, и одежда целая, но стоит прикоснуться — кожа ломается и крошится, как бумага. Кто-то скушал старушку изнутри, буквально за несколько секунд.
От ее взрослых детей не осталось и следов. На земле валялись топорик, нож и рюкзачок с вещами.
Лидия до сих пор считает, что Рымари сбежали, бросив мать на произвол судьбы. Кому так удобнее, разделяют ее мнение. Лично я уверен, что сбежать никто из этой троицы не сумел. Поэтому мы с Зиновием спланировали поход к Белому озеру другой дорогой, через лес из ржавой проволоки. По крайней мере, там наши парни уже побывали. Вполне можно пробраться между ветвей.
Пусть Лидия выдумывает любые сказки, пусть наивные облизываются, созерцая скромный уголок соснового бора на пригорке. Лично я уверен, что это приманка. Оно не разумно, но ведь и лисицу, водящую за нос охотников, нельзя назвать разумной.
— Чужой бог в гостях у нашего, хе, — выдвинул теорию хирург Белкин, когда мы дежурили с ним на чердаке. — Как вам такая идея, Алексей Александрович? Наш бог пригласил в гости приятеля, просто. И предложил ему попробовать. На небольшом кусочке суши переделать по-своему. Проверить решил, а вдруг так будет лучше? Красивее, что ли... Милое дело, да.
— В таком случае, «наш» бог должен был давно заметить, что нам нисколько не лучше от его экспериментов, — отозвался я.
— Эх, Алексей Александрович, в речах ваших сразу проступает атеистическая молодость, — хмыкнул Белкин. — Пролистайте священные книги, жития... Вы нигде не найдете, что. Что нас мечтают облагодетельствовать...
Белкин показал мне шрам. Он сказал, что поделиться может только со мной, даже супруге сообщить пока не отваживается. У него справа на боку внушительный рубец, полученный еще в армии. Такие украшения не заживают всю жизнь.
Шрам доктора заживает.
Воздух, сказал Белкин, других предположений нет. Мы едим консервы и пьем из закрытых источников. Посему — только воздух...
— Вы хотите сказать, что здешний климат нас оздоровит? — усомнился я. — У всех глаза, как у кролей.
Мы сидели в темноте, используя для освещения тряпочку, полузатопленную в банке с растительным маслом. Почему-то масло не каменело. Свечки все за» кончились. Мы наблюдали за небом, за тем, как рыжая проволока пожирает остатки березовой рощицы за жутковатой игрой теней среди серых «поганок». Дежурства придумал сержант Саша. Всем здравомыслящим людям было понятно, что тимуровские затеи на чердаке ни к чему не приведут, но лучше играть в военное положение, чем в полный бардак.
Левая половина поселка перемолота серой заразой, справа наползают рыжие заросли с люками, а жалкий клин привычной, но засохшей земли зарастает липким паркетом... Кстати, кто сказал, что цементные поганки не двинут направо? Цементный лес мог внезапно изменить направление и обрушиться на Березовую аллею. Мы видели, с какой бешеной скоростью он растет. От домов на Сосновой сохранились лишь куски крыш и кое-где — очертания стен. К великому счастью, шлейф серых минаретов, слизнув половину поселка, углубился дальше на юг. По моим прикидкам, если его ничего не остановило. Оно уже должно достичь Петербурга...
Оно превращает невинные телефонные провода в кровожадных змей. Если Оно проникло в город, это конец. Там сплошные провода, людям не укрыться...
Мы с Белкиным сидели и бестолково наблюдали, как серые «поганки» плавно перетекают в более округлые формы, напоминающие шляпки шампиньонов. Потом на них зародились иглы, метра по два длиной. Бесконечное поле игл, словно собралось стадо исполинских ежей. Наблюдать это было страшно, но завораживало невероятно.
— Я хочу сказать другое, — поделился доктор. За стеклами очков моргали его воспаленные глаза. — Слезоточивость уже проходит. И кожа почти не чешется; я обошел утром всех, кто не спал. Кожа становится менее чувствительной.
— У кого? У вас? — Я воззрился на собственную ладонь, затем провел кончиками ногтей по груди и по ноге. — Я все чувствую, как и раньше, разве что...
— Что? — мгновенно отреагировал доктор.
— Ну... Мне показалось, что полегче стало переносить жару.
— А я вам о чем говорю? О восприимчивости рецепторов. Она снизилась, люди легче задышали.
— Мы адаптируемся, доктор? Как северяне в Сочи?
— Сожалею, но все не так просто. Это не адаптация, — он откашлялся, глотнул из фляги. — Там, внизу, докуривает последнюю пачку Антонина... не помню ее фамилию.
— Неважно, я понял. Это слепая женщина, мама нашего художника?
— Совершенно верно... — Белкин облизал губы. В его зрачках плясало пламя самодельного светильника. — Только она уже не слепая.
— Как это?.. — До меня не сразу дошло. А когда дошло, я в очередной раз стянул майку и попытался выжать ее в рот. Подобные «неприличные» акции уже никого не волновали. Я слизнул собственный пот и сфокусировал внимание на Белкине. Он зарос щетиной, обрюзг, почернел от жары, но разум пока его не оставил. Я бы очень расстроился, если бы доктор заболел психически; он представлялся мне одним из самых разумных членов «коммуны».
— Она не видит, но вдруг начала различать свет, — сухо подтвердил Белкин. — Да, милое дело... Видите ли, я не офтальмолог. Ко мне обратился Дмитрий, сын Антонины Евгеньевны. Умолял оставить историю между нами... Он просил меня осмотреть маму. Оставляя в стороне специфическую терминологию, сообщу вам одно — давно запущенная глаукома, эта болезнь неизлечима, хе. У женщины просто нет того, чем можно различать свет.
— Но она различает?
— Различает. Все увереннее.
Я подвигал коленом и решил открыть свой скромный секрет.
— А у меня вчера утром куда-то подевался артроз.
— Давно страдали?
— Последние девять лет.
— Девять лет?.. — Белкин отхлебнул из фляги. — Я предупредил Дмитрия, что поделюсь с вами... Именно с вами, чтобы не вызвать новой волны беспокойства. Старушка тоже обещала молчать. Она, хоть и не видит, исповедует на редкость трезвые взгляды. Гм... извините за «старушку»...
— Ничего, нормально. Вы младше меня на семнадцать лет... А другие? К вам кто-нибудь еще подходил?
— Другие достаточно молоды, у них пока нет серьезных системных заболеваний.
Я попытался сосредоточиться на его словах. Шрамы, зрение, мои многострадальные колени.
— Доктор, я читал, что в суровых условиях войны организм мобилизует все ресурсы... Или вы полагаете, что Оно?..
— Организм мобилизует, но! Ресурсы иного рода, — кивнул Белкин. — Сегодня утром, я имею в виду восход истинного светила планеты Земля... Так вот, сегодня утром я засек еще. Еще два необъяснимых явления. Которые, впрочем, прекрасно вписываются в рамки наблюдаемого бардака.
— Вы о силе тяжести?
Доктор поперхнулся.
— Господи, а я всерьез решил, что рехнулся... Значит, вы тоже заметили?
— Конечно, без точных приборов не обойтись, но, по моим прикидкам, за озером сила тяжести уменьшается процентов на пять. Зиновий подкидывал вверх камешки, монеты...
— А... мне говорили, что мальчишка перегрелся. Начал рисовать на земле хворостинкой и прыгать в длину. Я не придал значения, тут все перегрелись.
— Это я его попросил попрыгать. На ближнем берегу озера, возле пирса, мальчик легко преодолел свой собственный школьный рекорд на семь сантиметров. Если вы не в курсе, вчера ребята добрались до оврага на восточном берегу, где в озеро впадает цементная река, или труба, как кому удобнее. Трубу они форсировать не решились, они нашли милицейский «уазик.»...
Река серой материи течет со стороны озера Белого, за нашим озером она разделилась на два рукава. Западный рукав породил грибы, заросли грибов или минаретов, кому как удобнее, а восточный рукав, в виде подземной трубы, удаляется с изрядной скоростью в сторону города...
— Вы говорили о гравитации.
— Ага! Пока взрослые изучали то, что осталось от подстанции и от автомобиля, Зиновий прыгнул еще несколько раз. И перекрыл прошлые достижения на одиннадцать сантиметров.
— Почему же другие ничего не заметили? — въедливо бросил врач.
— Вы это и без меня знаете. Девяносто пять процентов людей видят частности, ленясь охватить главное.
— А что, по-вашему, главное? — Белкин глядел подозрительно.
— Вас действительно интересует мое мнение? Хм, вы первый, кто меня о чем-то спросил... Хорошо, главное заключается в том, что окружающая нас биоконструкция нежизнеспособна.
— То есть? Почему конструкция?
— Если отвлечься от идеи личной безопасности, это становится очевидным. Мы находимся внутри игрового поля с достаточно простым алгоритмом деятельности основных персонажей. Что вы на меня так смотрите? Не верите? Как вам угодно...
— Режиссура?! Доказательство. Хоть одно, хотя бы намек.
— Пожалуйста. Мы с Зиновием три часа следили за пересечением Сосновой и круговой аллей... Я имею в виду мощеную тропку с чугунными фонариками, по которой раньше вдоль стены прогуливался сторож. Именно там впервые выбежал белый медведь, а затем, сразу за ним — второй. Так вот, за три часа ситуация повторилась четырежды, мы следили с чердака в бинокль. Там от домов ничего не осталось, заросли... Четырежды из зарослей выбегал медведь, сразу за ним — второй, оба топтались около сорока секунд, затем возвращались в свои норы.
— И что? Говорите, на одном месте, на углу Сосновой?
— Какие вам еще доказательства нужны? Они не продвигаются, не преследуют жертву, если жертва не появляется в условиях прямой видимости. Они действуют, как автоматы, как персонажи компьютерной игры. Вы можете себе представить хищника, который честно топчется возле норы? Нам следовало бы успокоиться и как следует подумать. А вместо этого люди, очертя голову, кидаются на верную смерть. Я устал убеждать, доктор, устал призывать...
— И вы спокойно об этом говорите?!
— Зато вы спокойно говорите о прозревшей Антонине. — попытался пошутить я, но доктор даже не улыбнулся.
Казалось, он потерял нить разговора. Какое-то время смотрел вдаль сквозь окошко, затем поманил меня.
— Видите? Вон там, на озере...
— Вижу, — облегченно кивнул я. — Уже вчера заметили. Они появляются только в темные периоды, и рассмотреть, что это такое, при свете не удается.
— А чему вы, собственно, рады? — изумился хирург.
— Я рад, что вы не продемонстрировали мне ничего новенького. Эти огоньки плавают над озером, когда местное солнце изволит почивать. В каком-то роде они для нас полезны. Когда приближается очередная волна стекла, огоньки мельтешат, а затем разом пропадают. Почти все явления можно предсказать...
— Разом? Милое дело... — Белкин взглянул на меня со странным выражением. — Алексей Александрович иногда вы меня настораживаете, но. Чаще я восхищаюсь. Вы ведете себя так, словно находитесь на полярной исследовательской станции, хе.
— Я работал на Полюсе, две зимовки.
— Ах, то-то я чувствую... Все эти записи, тетрадки, замеры... Ну, мальчик, там понятно, ребенок не осознает тяжести положения. А вы-то? Вы что, всерьез полагаете, что нас выпустят?
— Выпустят?! А вы верите депутату? Вы полагаете, что российская военная машина доросла до подобных маневров? В таком случае, какой род войск их проводит? Бригада гипнотизеров?
Белкин пожал плечами.
— Я глубоко уверен в том, что мы отправимся на тот свет, если будем сидеть, сложа руки, — добавил я. — Человечество вообще не развивалось в разумный вид, пока не научилось накапливать и обрабатывать результаты своих эмпирических переживаний. Я не сомневаюсь в том, что наши записи помогут людям выжить и приспособиться.
— Так вы считаете... — Хирург покосился на игольчатые шары, заполонившие половину поселка, на мельтешение огоньков над каменной водой. — Так вы считаете, Оно пришло навсегда?
— Доктор, хотите честно?
— Не стоит, — сразу уперся Белкин. — И вам не идет ругаться.
Мы вместе невесело посмеялись, насколько хватило сил. Я попытался вспомнить, когда же последний раз смеялся.
— Понимаете, доктор, я подхожу к проблеме несколько с иной стороны. Это вроде попытки обнять Вселенную... Коли нам не дано уразуметь, откуда проистекает явление, я предпочитаю бороться за выживание...
— Надеетесь выработать систему правил поведения? Создать карту разрешенных тропинок? Съедобных и несъедобных насекомых?
— А почему бы и нет? — Я старался не замечать его сарказма. Лучше иметь недоверчивого союзника, чем откровенных врагов. — Вы, помнится, говорили о том, что кожа приспосабливается. Признайтесь, доктор, ведь вы тоже, как и я, слышите приближение стекла?
Белкин раздумчиво пошевелил губами.
— Я не уверен...
— А я уверен. Я уверен, что все на это способны, надо только захотеть. Мы с вами дежурим третий раз вместе, и вы больше не мечетесь между окнами. Вы слышите, доктор, и слышите издалека.
— Черт с вами, — сдался Белкин. — Просто я боялся, что начались галлюцинации. Я действительно опознаю эту дрянь, еще когда она за озером. И супруга моя научилась...
— Вот видите, жизнь налаживается! — неловко пошутил я. — А сколько соседей мы потеряли! Если бы они имели терпение переждать в подвале хотя бы два дня!
— Хорошо, хорошо, пусть так... — рассеянно резюмировал Белкин. — Пусть так. Вначале привыкнуть, адаптироваться и только потом начать плотное изучение. Все эти теории хороши, пока главными «учеными» мы считаем себя. Лично у меня иное мнение. Гляжу на огоньки, вон там, над озером, и — мороз по коже...
— Мне они тоже не нравятся. Ребята говорили, что к озеру крайне неприятно приближаться. Поэтому они согласны скорее форсировать цементную реку, чем обойти ее по берегу.
— А вы, Алексей Александрович, собираете желающих на экскурсию к Белому озеру?
— Договаривайте, доктор. Наверняка вам шепнули, что сам я намерен отсидеться и погнать в лапы зверя детей...
Белкин засопел. Он всегда так делал, когда сдерживался, чтобы не нагрубить.
— Меня радует ваш оптимизм, Алексей Александрович, но... Хорошо, я скажу. Смотрите, что у меня есть, — он полез в карман брюк и продемонстрировал мне ручную гранату. — Если они сунутся к Неле, если они только пальцем к ней притронутся, я взорву нас всех, к чертовой матери!
— Стойте, стойте! Почему кто-то должен трогать вашу супругу? Вы намекаете на возможный каннибализм?
— Какого черта, Алексей! Глаза, кожа, артрит... Все это ерунда, по сравнению с пальцами.
— С пальцами?! — мне стало нехорошо. Белкин поднялся, взял банку с горящей тряпкой, проверил, не подслушивает ли кто под лестницей. Затем уселся вплотную ко мне и принялся стягивать мокасины. Признаюсь, запах и вид его ног меня не слишком возбудили.
— Потрогайте пальцы! — Белкин сунул мне под нос заскорузлую ступню. — Потрогайте, если вам слов недостаточно.
Я потрогал, затаив дыхание. Пальцы хирурга показались мне излишне длинными, а ногти — очень острыми. Я потрогал еще раз, более внимательно, и обомлел. Теперь я знал, отчего у меня второй день натираются мозоли. Я наивно полагал, что случайно надел чужие сандалии, точь-в-точь такие же, как мои. Я прятал голову в песок.
— Боже мой, — только и смог произнести я. — Что это, доктор?
— Это дополнительный сустав, — сказал Белкин. — у моей жены он уже сформировался. Неля была вынуждена разрезать свои сандалии, нога не помещается.
— Доктор, мы что... мутируем?
— Мутации с такой скоростью происходят лишь в голливудских ужастиках. Но в мире другого бога возможно всякое, — устало заметил Белкин и спрятал грязную пятку в мокасин. — Боюсь, это только начало.
— Вы думаете, мы превратимся в чудовищ?
Белкин нехорошо, раздельно рассмеялся:
— Для меня главный вопрос не в этом. Мы с вами все время рассуждаем о том, как спастись от креатур нового бога. Главный вопрос состоит в том, как нам спастись от нас самих, — Белкин придвинулся ко мне вплотную, гранату он все так же сжимал в кулаке. — Алексей, некоторым из нас не нужны клыки и шерсть, чтобы превратиться в чудовищ.

17

Я СЛУШАЮ ЧЬЕ-ТО ДЫХАНИЕ...

Я научилась узнавать врага издалека.
Научилась, но слишком поздно. Не успела спасти Галочку, соседку. Хотя она сама виновата, полезла впереди мужиков, чтобы доказать им, какие они трусливые...
Мы больше не лазаем по чужим домам. Галя погибла из-за бабушки, родственницы Людоедовны. Людоедовна, она на самом деле Люда, просто свирепая была очень. Хотя нельзя о мертвых плохо говорить, но Люда от этого добрее не станет, верно ведь?
А Галочку очень жаль.
Я научилась узнавать врага.
Враг поет, иногда читает стишки, реже — новости недельной давности. Ничего забавного, я вам признаюсь. Можно очень быстро сойти с ума, слушая сладкие песни.
Художник, что рисует дождь...
Я не успела спасти Галю, зато выручила ребят, когда полезли во двор к Людоедовне. Полезли набрать продуктов, герои отважные. И дело не только в том, что Эличка такая ловкая, мужчины вообще не наблюдательны. Они щурились в синеву, глазели по сторонам, искали медведей, которых не было, и старательно переставляли ноги, чтобы не коснуться, не дай бог, трупиков мелких животных. Тех, что не сообразили убежать раньше.
Только Зиновий рад трупикам, и с некоторых пор я разделяю его радость. Мой конгениальный сосед утверждает: раз звери убегали, значит, им было куда бежать. Значит, зараза не проела еще Землю насквозь. Нетривиальный ход мыслей, верно?
Рано утром я проснулась после трех часов тяжелого сна, проснулась мокрая насквозь, с болью в коленках и груди. Позади на шее вскочили прыщи, похожие на фурункулы, следовало выдавить, я уже потянулась за зеркальцем, но тут...
Художник, что рисует дождь...
Я услышала врагов. Услышала, как их много, отвратительно много, услышала, как они размножаются.
Как они размножаются? Там что-то происходит, за белым озером, там что-то похожее на...
Инкубатор. Хоть и смешно звучит. У соседей когда-то грелся в сарае ящик с лампами и поилками; мы бегали туда смотреть на цыплят. Белые отличаются от цыплят не только привычкой пожирать людей; они не пищат, они умело подражают Анжелике Варум и дикторам новостей. Точнее, одной дикторше питерского радио, с задушевным таким голосом.
Ну, и кому Эля могла поведать, что она слышит голоса? Не хватало, чтобы заперли в гараже, за компанию с психанутой бабулькой...
Поделиться я могла только с Дедом и Зинкой, мне вовсе не улыбалось стать центром злых насмешек. Враг расширял свое присутствие. Глубоко под землей не прекращалось движение; серая плазма хищно перерабатывала все на своем пути, оставляя каверны, в которых селились белые безглазые звери. Звери лежали тихонько, как будто дожидались команды к подъему. Серая плазма вырабатывала газ, он бурлил, шипел, смешиваясь с привычным воздухом. От вдыхания смеси ноют виски, иногда такое ощущение, словно под черепной костью рвутся мелкие сосуды.
Однако мы видим и слышим лучше, чем раньше. Забавная компенсация! Интересно, медведям мы кажемся вкуснее без очков?..
Гораздо ближе к поверхности существует еще что-то враждебное, неопознанный слой, зародыши черных люков. Я их тоже ощущала, но боялась анализировать. При первой же попытке мысленно приблизиться мне стало дурно. А розовых я не слышала совсем. Вероятно, они улетели в лес. Было и еще кое-что, но объяснить словами почти нереально. Не так далеко отсюда, за Белым озером, похожее на...
На воронку.
На плоский дымный смерч.
На пустоту, из которой рождались стеклянные стены.
Оно ждало нас, или вовсе не нас... Я давно потеряла свои часики, в будильнике потекли батарейки, но именно сейчас вернулось острое, болезненное ощущение времени.
Там, за лесом, словно бы тикали огромные ходики. Они тикали и укоряли глупых людишек за задержку, за бестолковость. Часы отбивали минутки и секунды, только время, которое они измеряли, предназначалось не совсем для обычных целей.
Скорее, совсем не для обычных целей.
Гораздо хуже другое. Прекратив мысленно преследовать обитателей леса, я всецело сосредоточилась на темной воронке, из которой доносилось мерное тиканье. Тиканье едва заметно нарастало, часы ускоряли ход. Часы, измеряющие некое время, необходимое для...
Для чего?
Или не так. Насколько хватит завода?..
Художник, что рисует дождь...
Зинка не слышал пения, а Дед слышит, когда они передают программу новостей.
Часы, собранные и запущенные неведомым и невидимым божком, которому стало скучно и захотелось поставить на бестолковых людишках эксперимент. Мне мучительно не терпелось поделиться с кем-нибудь своим новым зрением, но я видела только напряженные мокрые спины. Дед трудился на раздаче воды. А он бы меня понял. Он не чувствовал часов и не слышал тиканья, но догадался об их существовании.
А еще им обоим понравилась мысль про инкубатор Зиновий закричал на Алексея Лександрыча так, словно выиграл в лотерею, а тот только отмахнулся. Дед сказал, что это детский сад и опасная тенденция — идти по пути упрощения.
У Элички неожиданно появилась внятная цель. Доспаться до темного вихря, пролезть внутрь, просочиться... Мне совершенно необходимо было развить в себе эту болезненную чувствительность, довести до предела даже ценой срыва нервной системы, и как можно скорее. Потому что теперь я почти наверняка знала, как пройти в эпицентр.
Эпицентр существовал. Кажется, Зиновий произносил именно это слово. А если там все-таки окажется инкубатор, значит, его можно выключить. Темный вихрь, в который проваливалось наше пространство, откуда вылезали волны прозрачной антиматерии, питающейся животным белком... Эпицентр не просто существовал, он расширялся и угрожающе пульсировал в такт биению невидимых часов.
Мы перелезли через забор Люды-Людоедовны. Домик ее, предпоследний на Сосновой, весь такой целенький и симпатичный, словно ждал гостей. Ближайшие серые поганки шипели в пяти метрах от ограды. Мы считали, что Людоедовне очень повезло, если среди нас вообще кому-то повезло. И дача уцелела, и сама она, похоже, в городе. А мы ломать ничего не будем, разве что стекло разобьем...
Так мы надеялись тогда.
Мы выбрались на Сосновую; дом Людоедовны стоял с краю, он практически не пострадал. Левая створка ворот была вывернута восьмеркой и повалена вместе с толстым железным столбом.
— Что стоим, мужчинки? — бодро подначивала Галочка. — Али руки отсохли?
— Провода... — прошептал Зиновий. — Кто-то сорвал провода.
Мы, как по команде, задрали головы. Раньше мужики притворялись, что не верят басням Тамары относительно хищного металла, но тут оказалось, что поверить очень легко.
На ограде, на козырьке крыши, на столбах сиротливо болтались шашечки изоляторов. Создавалось впечатление, что в поселок нагло проникли бомжи металлисты. Внезапно я заметила еще кое-что, и это кое-что мне совершенно не понравилось. Настолько не понравилось, что я решила пока не пугать остальных. Я просто в сотый раз повторила, что не стоит заходить в дом. Пусть себе стоит, целый и невредимый даже если внутри навалом оружия, воды и консервов. Саша-Нильс и Валентин к тому времени уже стояли на крыльце и намеревались войти.
— Элька, ты слабенькая, ты с нами не лазий! — распорядилась Галочка.
Галочка — она почти герой. Была герой. Она бодрая, хотя муж в тюрьме, и у самой рак груди обнаружили. Она бодрая... была бодрая. Я просто написать хочу о ней, потому как больше никто не напишет. Галочка ухитрялась с мамой моей ни разу не повздорить, это грандиозно, учитывая, что они обе по природе своей — командирши.
Я не могу ослушаться, когда так резко кричат. Я потрогала камни у ворот, думала найти место, где не так горячо, но горячо было везде. Черт с ним, подожду на улочке, постою, тем более что мне снова напевал враг...
Художник, что рисует дождь...
Со стороны парадного крыльца дом выглядел потрясающе. Целые окна, веселые цветные стеклышки в чугунных фонариках, увитая плющом балюстрада на втором этаже. Картину слегка портили перевернутая собачья будка и обрывок ошейника.
— Не ходите туда!!
Наверное, мой тон их слегка смутил. Одним словом, Валя подержался за ручку двери и отступил. Гравий под его ботинками хрустел, как измельченные кости. Кажется, этот противный звук разносился до края Вселенной. Сторож мог не стесняться собственной трусости, мог краснеть, сколько душе угодно. Все равно его лицо отсвечивало сиреневым.
Все отсвечивает сиреневым.
Дело в том, что я помнила двор Людоедовны, как свою ладошку, и вспомнила, что должно было находиться слева от пустого сейчас бассейна. Слева от бассейна зять Люды выстроил вольер, внутри которого бродили три фазана, павлин и несколько попугаев, Нy нравилось соседям кормить фазанов. Ничего особенного, ничего запретного. Невинное развлечение, забава для деток. Приходили приятельницы посидеть за кружкой пива, а детки тем временем кидали крупу пернатым.
Металлическая сеть, натянутая в виде шатра на высокие трехметровые столбы, исчезла. На земле валялись пустые миски, птичьи кормушки, а деревянный домик, похожий на собачью будку, выглядел так, будто его изрубили топором. Птицы тоже пропали, но вряд ли они успели улететь вместе с дикими сородичами.
Пока мужики вполголоса совещались у ворот, стоит ли доверять глупой хромоножке, то есть мне, я незаметно приблизилась еще на пару шажков к бывшему вольеру. К счастью, никто за мной не следил. Зинка сидел на корточках у вывернутого из земли железного столба и спорил с Валентином. Нильс с Галей побрели вокруг дома, заглядывая в окна. Генерал с супругой обследовали баню.
На какое-то время я оказалась предоставлена самой себе. Этот уютный дворик меня пугал так, аж мурашки по коже шли, и в жару тянуло холодом.
Художник, что рисует дождь...
Совсем рядом пряталось нечто, и это нечто Эличка не могла распознать. Не медведь, они неповоротливые и шумные. Я выпила немножко воды, потрогала грудь, ногу и с веселым ужасом убедилась, что проблемы моего скелета становятся легендами.
Оно лечило меня.
Но Оно же или какая-то иная Его ипостась готовилась убить нас всех. Оно где-то совсем близко, но не дышит и ничем не выдает себя. Потому что...
Потому что неживое, вот как.
С колотящимся сердцем я обдумывала свою догадку. Тишина лупила по ушам. Бородатое солнце насмешливо лыбилось мне из-за туч. Только сейчас я заметила, что и тучи изменились. Они стали более кучерявыми, что ли. Кудрявые пирамиды, перевернутые острием вниз, ползали по небу. Полностью пропали перистые облака. Возможно, потому, что для перистых облаков нужна большая высота, а теперь ее не стало. Не стало высоты, вот так вот. Безмозглые букашки ищут консервы под колпаком искусственного мирка.
Внезапно тишину разорвал скрип; я чуть не подпрыгнула. Парадная дверь коттеджа распахнулась, Галка выложила на крыльцо сумку с провизией и подмигнула мне.
Я постаралась сотворить ответную улыбку. Зинка вытащил еще одну наспех собранную сумку, там звенели бутылки, но Эличку не увлекла даже вода.
Оно затаилось, никак себя не выдавая. Это было нечто новое, с чем никто из нас на Березовой не сталкивался. Меня трясло, а Зиновий ничего не замечал. Он убежал внутрь за вторым мешком.
Оно пряталось под землей.
Мои худшие опасения подтвердились. Никто не воровал проволочную сетку с вольера. Крючки в вершинах трех деревянных столбов были вырваны, на заляпанной пометом и перьями земле валялись щепки, а по периметру бывшего вольера тянулась глубокая борозда, точно след от плуга.
Раньше борозды не было.
Раньше, когда мы заходили сюда в гости с мамой, нижний край сетки, слегка утяжеленный металлическими прутками, свободно лежал на земле, а экзотическим пернатым в голову не приходило рыть подкоп. Их и так неплохо кормили.
Фазаны и павлин никуда не улетели. Их разрезало на множество частей упавшей сверху сетью. Даже не разрезало, скорее, нашинковало, а солнце и жара высушили трупики. После чего сеть уползла на глубину, или ее кто-то утянул.
Я смотрела на длинную рваную щель в земле, а ноги сами несли меня назад, к забору. Края щели осыпались, но вокруг без труда можно было угадать следы маленьких ромбов. Проволочная сеть уползла под землю.
— Что такое? — спросил сторож Валя, когда я наткнулась на него спиной. Он тащил за собой насос со шлангом. Видимо, не оставил еще попыток накачать воды с глубины.
— Дядя Валя, не ходите...
— Никого тут, пусто, слава те господи... — Валентин перекрестился, выставил насос на дорогу и побежал дальше мародерствовать.
Не могла же я силой выпихнуть здоровых мужиков на улицу. Они прислушивались только тогда, когда видели реальную опасность. Они просто не могли себе представить, что проволочный забор превратился в стремительного хищника...
3а воротами был асфальт, пусть горячий и мягкий; но мне тогда казалось, что сквозь асфальт проволока не пролезет. В этот самый момент внутри меня словно перегорел очередной предохранитель. Ступнями ног, сквозь раскаленные подошвы кроссовок, я чувствовала, как она егозит под нами. Голодная проволочная сетка, беспощадная и неразумная. Пять, а может быть, и все двадцать пять метров ребристой стальной ограды. Она окружит нас, затем вырвется из земли со всех сторон и начнет сжимать свои железные ромбики.
Я разевала рот, как голодный галчонок в гнезде, и не могла выдавить ни слова, но боженька услышал, как стучит мое сердце. А ребята таскали еду, по счастью, не спускаясь с крыльца. Они таскали, Валентин сурово стоял на стреме с ружьем, крутил белой головой, как живой флюгер, а Эличка слушала и дрожала...
Художник, что рисует дождь...
Потом выяснилось, что Людоедовне не так сильно повезло, как нам представлялось. Ее труп, точнее, ее мумию, парни обнаружили на заднем патио, как Люда это место сама любила называть. Там она загорала голышом, представляя себя заморской королевой...
Мумию тоже располосовало на куски, но чем — непонятно. Зиновий выполз из-за дома, зеленый и полностью готовый вернуть завтрак. Он брел ко мне по пустырю, больше похожему на пустыню Гоби, сухие стебли трещали под его ногами, а ниже стеблей, ниже трещин и слоя усохшей глины ползла железная сеть.
Я не могла придумать, как заставить тормозных мужиков убраться со двора, но на сей раз их, кажется, проняло. Я завопила во всю мощь моих недоразвитых легких. Они вылетели на крыльцо в две секунды; сержант вообще скакнул с балкона второго этажа.
— Что? Где? Ты чего орешь, дура?!
— Столб, столб! — повторяла я и тянула Зиновия наружу. — Повалите же столб, черт возьми!
Они послушались. Иногда у мужчин прорезаются зачатки здравого смысла. Впрочем, нечасто. Чаще они врезаются в проблему, как бульдозер с отказавшими тормозами в кучу дерьма. Первое время им нравится как идут дела, как вокруг все разлетается, а позади — шарится очищенная территория. Затем грандиозные мужчины начинают догадываться, что завязли, что бульдозер погрязает все глубже, но разве настоящий мачо признает свою бездарность...
Они вчетвером повалили столб от ворот, это оказалось непросто. Высокий, два с половиной метра в высоту, круглый и жутко тяжелый. То, что доктор прописал. Свалили очень вовремя, Оно уже издергалось от нетерпения и голода. Хотя нет, Оно не голодно, это ерунда. Дед говорит, что нельзя упрощать, и он чертовски прав. Оно не голодно, потому что кусок проволоки не может голодать! Однако Оно повело себя, как неделю не кормленный тигр.
Проволочная сетка вырвалась с сухим треском и обвилась вокруг упавшей колонны.
— Чтоб я так жил... — произнес Валентин, попятился назад и сел на попу.
— Матерь божья...
— А как же теперь ходить-то?
— Элька, ну ты даешь, как угадала?
— Смотрите, к ней тянется провод!..
— Рубите провод, только осторожно! — посоветовала я. — Чтобы он снова не дотянулся.
— Потом мы вытащили сумки, и под землей больше не шелестело. Проволока не умирала, потому что не жила. А откуда тянулся проводок, тоненький совсем, мы так и не поняли.
— Что ты слышала? — напали на меня все, когда мы начали упаковывать добычу. — Как ты заметила, что ты услышала?
А что я слышала?
Художник, что рисует дождь...
— Не плачь, Эля, ну пожалуйста... Это совсем не так плохо, как кажется, — успокоил меня Зиновий. — это всего лишь позывной. Главное, что убежали звери и птицы. Значит, им было куда бежать...
— Надо вернуться в дом, — сказал Саша-Нильс
— Ну уж нет! — заголосили хором остальные.
— Надо вернуться, это важно... — настаивал сержант. — Я должен вам кое-что показать. На втором этаже, я туда один заходил.
— Там кто-то есть? — спросила Галя.
— Есть... То есть уже нет. Я хотел вас сразу позвать, но Элька крик подняла... — Нильс выглядел почти виноватым.
— Тогда пошли, — сказала я.
— Нет, тебе как раз лучше остаться, — неожиданно проявил заботу сержант.
— Наедине с этой сеткой я точно не останусь!
Зинка и Валентин двинулись гуськом к крыльцу по узкой каменной дорожке.
— Ладно уж, — вздохнул Нильс. — Сама напросилась.
— Там труп? — Галочка сплющила губами папиросу, жадно втянула дым.
Нильс покосился на меня:
— Ребята, не входите без меня! Я специально припер дверь в коридоре...
Валя и Зинка резко затормозили:
— Припер дверь? А кто здесь, кроме нас?..
Здесь никого. Внутри.

18

ЧАСТИ ТРУПА

— Ой, мли-ин... — протянул Зиновий, схватился за рот и шарахнулся в коридор.
Дверь со скрипом билась о косяк, как раненая чайка, но не открылась. В этом зверском пекле, кажется, повело все петли. Или фундаменты повело. Во всяком случае, редкая дверь открывалась без проблем.
— Запри за ним, — сказал я сторожу. — Не оставляйте двери открытыми.
Я дышал ртом, Галя дымила уже третьей папиросой, но перебить вонь не смогла бы и рота курильщиков.
— Да, дела... — Валентин вел себя сдержаннее. — Как это с ней такое сотворили?
— Не с ней, а с ним.
— Это мужчина, разве не ясно? — севшим голосом подтвердила Эля. — Вон, и ноги волосатые...
— Я же просил тебя подождать в коридоре!
— А я через ту дверь вошла, — зажимая себе нос, лукаво улыбнулась девчонка. Точнее, попыталась растянуть губы.
Бог мой, ей еще хватало сил улыбаться. Ноги и в самом деле принадлежали мужчине. А сторожа в заблуждение ввел пестрый фланелевый халат, вполне женский, разукрашенный пионами и лилиями.
— Что там, я не вижу? — вслед за Элькой из соседнего помещения заглянула Галина. — Мать вашу, ну и вонь!
Тут она увидела. Занавески я оторвал заранее, так что сиреневое солнце освещало комнату как нельзя лучше. То есть лучше бы не освещало.
— Где оно? — первой спохватилась Галина. — Где то, что ты слышал?
— Где-то прячется, — я старательно изображал уверенность. — Я нашел труп, уже собирался уходить, и тут зашуршало... А потом Эля во дворе крикнула, я припер дверь снаружи и побежал к балкону.
Все затаили дыхание. Зиновий вернулся из коридора и навалился спиной на дверь.
— Тишина... — резюмировал он.
— Здесь только форточка, — задумчиво произнесла Галя.
— Вот именно, — согласился я. Крикливая тетка мне начинала нравиться. Я боялся, что, попав на второй этаж, она сбежит первой. — Здесь только форточка, которую закрыл я. А двери были закрыты еще раньше.
— Тсс-с... — поднял палец Валентин.
Я крутанулся, повел автоматом.
— В углу? Нет, под кроватью...
— Под кроватью чисто. — Не успел я Зиновия перехватить, как он уже стоял на коленках.
— Ширкнуло что-то вроде, да?
— Откуда здесь этот мужик? — не к месту удивилась Элька. — Людоедовна же одна жила...
— Может, воздыхатель молодой? — не поверил Валентин. — Они, дамочки-то наши, за доллары из Питера себе выписывали, это точно, я сколько раз таких жеребчиков видал...
Комната действительно сообщалась с соседней, обе обставлены как спальни, с царскими кроватями, с зеркалами во всю стену, с почти одинаковым рисунком на обоях и покрывалах. Только в первой спальне переплетались светло-голубые дракончики, а во второй — оранжевые. Впрочем, цвет обоев и детали обстановки терялись во мраке благодаря отсутствию электричества и плотным ниспадающим занавескам на окнах.
Я обнаружил его по запаху.
В плетеном кресле отдыхал мужчина. Снизу, до пояса, с гостем Людмилы было почти все в порядке, а верхняя часть тела выглядела так, словно ее прожевали или надолго окунули в кислоту. Нет, сравнение неточное; пожалуй, меня больше пугал не сам труп, а невозможность, условно говоря, заполнить протокол.
Я никак не мог понять, что же с мужиком произошло.
Когда я первый раз сюда поднялся, то не сразу его заметил. Он сидел в плетеном кресле-качалке, между опущенным шелковым балахоном кровати и окном. подле кресла поблескивал синим стеклом высокий кальян. У босых ног мужчины валялся раскрытый глянцевый журнал, все страницы которого безнадежно склеились. Толстый ковер на метр вокруг пропитался кровью.
Голова покойника запрокинулась, вместо глаз зияли кровавые ямы. Надо ртом тоже кто-то постарался, расширив его до предела. Кожа на лице и шее издалека походила на сплошную гнойную рану, но вблизи становилось ясно, что это не гнойники, а следы многочисленных мелких укусов. Правая рука свободно свисала, перегрызенная или перерезанная в локтевом суставе. Кисть отсутствовала.
Зато целиком присутствовала левая рука. Она уютно грелась неподалеку, на ковре, сжимая в пальцах мундштук кальяна. Халат на плече мертвеца задубел, прилип к ране, мешая ее рассмотреть.
Однако здесь поработала не волчья пасть и не мотопила. Следы и того и другого я встречал на практике. Похоже, парню разом и очень быстро продырявили глаза и рот, и живот. Входные отверстия на животе, под халатом, я вначале принял за пулевые, но они оказались крупнее и ровнее...
В позапрошлом году мы с Гоблином выковыривали из речушки мертвяка; его солидно погрызли раки, а может, и не раки, кто их там разберет, под корягами. Лазарев после этого случая заявил, что речную рыбу долго жрать не сможет. Однако тот пьяница по сравнению с моей сегодняшней находкой смотрелся писаным красавцем.
Мне пришло на ум сравнение с рыболовными крючками видел в каком-то триллере. Как будто кожу сдирали тысячами крючков, но не содрали полностью...
— Крысы? — выдохнула Галя.
— Крысы так не могут, — со знанием дела возразил Валентин.
Либо мужик на момент нападения спал, либо нажрался до потери чувствительности. Его холеные с педикюром и цепочкой вокруг щиколотки ножки стояли ровненько и расслабленно. Либо его отключили мгновенно действующим ядом, либо...
— Боже мой... — простонала Эля.
Я показал Галине под кровать. Там лежала пропавшая кисть руки. Сторож говорил правду, крысы так не грызут. Я с ними давно в прохладных отношениях, выгнал поганую их породу из подвала райотдела. Пока выгонял, использовал все возможные средства борьбы; серые поганцы невероятно быстро привыкали обходить ловушки и запоминали запахи ядов, Так что я насмотрелся, как они грызут.
В розовой спальне поработали не крысы. Мертвеца изрядно потрепали снаружи, но основное пиршество неведомые хищники закатили внутри.
Угу, внутри.
— Дай фонарь! — Я принял из рук верного, но все еще слегка смущенного оруженосца Зиновия фонарь, посветил на откромсанную конечность. Я хотел посветить ему в рот, но для этого пришлось бы перелезать через кровать.
Рука походила на водонапорный пожарный шланг. Слегка раздутая, до сих пор в обрывках махрового цветастого рукава, крепкая мужская рука, она внутри была полой. Как пожарный шланг. Внутри не было крови, не было кости, там даже не было влажно.
— Не трогай! — бросилась на меня Галина, когда я протянул ладонь.
Элька издала низкий хлюпающий звук, но от дальнейшего воздержалась.
— Ртом дыши! — посоветовал Валентин.
Я все-таки потрогал. Внутри руки как будто побывал крот, извлек мягкие ткани, зализал, затромбовал стенки до блеска и уполз дальше, в поисках новых развлечений. Снаружи кожа как кожа, упругая и теплая впрочем, холодных предметов в нашем радостном сказочном зазеркалье, кажется, не осталось. У нас теперь все либо раскаленное, либо теплое.
Даже трупы теплые, ха-ха. Пошутил.
— Эй, что вы там собрались? — снова не выдержал Зиновий. — Пошли отсюда, мне здесь не нравится!
— Стой, охраняй дверь и молчи, — порекомендовала Эля. — Вы слышите, скребется?
Мы слышали.
— Валя, прикрывай нас сзади, стреляй сразу, не раздумывая! Зиновий... Нет, ты лучше не подходи. Галя, посветите мне?
— Легко! — Она бодро перехватила фонарь, но я видел, как непросто ей дается бодрость. Меня самого выворачивало наизнанку от смрада.
В обеих спальнях не наблюдалось щелей, нор или воздуховодов, но форточка стояла нараспашку, пока я ее не захлопнул. Чем бы ни была тварь, или твари, сожравшая хахалю Людоедовны глаза, она легко пролезла в окно.
Весь вопрос в том, где она сейчас. Сбежала при моем появлении или притаилась среди гобеленовых подушек?
— А может, их тут много? — прошептала Элька.
Я переключил мощный автомобильный фонарь на рассеивающий луч. Фонарь нам любезно предоставила Эля, у ее отчима в гараже чего только не было можно вертолет собрать! Аккумуляторы фонаря я старался расходовать экономно, включал на короткое время в исключительных случаях, дабы разглядеть нечто важное при нормальном освещещении.
— Боже мой! — Элька дрожала, как осинка на ветру. — Кто его так? Медведь?
— Медведи сюда не поднимались. Чтобы войти, я взломал дверь, затем сам открыл вторую, смежную. Она тоже была заперта...
Я крутился с фонарем, заглядывал во все уголки. Уже второй раз, между прочим. Первый осмотр я успел произвести до того, как Элька завопила. Тогда я просто вылетел в коридор, вышиб плечом балконную дверь в столовой и вывалился во двор вместе с занавеской и куском карниза.
— Эля, сядь вон на тот стул! Галя, усади ее! Валентин, встань на место Зиновия, — необходимо было вывести их из ступора, заставить меня слушать. — Ты меня слышишь?
Сторож кивнул, подвигал челюстью.
— Я помогу... — Зиновий обвязал нижнюю половину лица платком. — Я уже в порядке!
Похоже, он действительно приходил в себя.
— Валентин, я тебя просил не расслабляться!
— Ах, да, да... — Сторож перехватил винтовку, на которую опирался.
— Кого ты боишься? В кого стрелять собрался? — замельтешила Галина.
— Ну-ка тихо все! — Я поднял руку.
— Что? Что?..
— Молчим долго...
Сначала казалось, что в уши набили ваты. Затем тишина начала дробиться на куски, звуковые фрагменты; расползлась слоями, как горячая лазанья. Отдельно я улавливал неровное дыхание моих спутников, чуть ниже тоном стучало собственное сердце, еще ниже, почти на пределе даже не слуха, а какого-то другого органа чувств, ухали под землей белые мохнатые шахтеры. Или не медведи под поселком ворочались, а пемза грунт выгрызала, но что-то ухало.
Наверное, именно так чувствуют музыку кобры, животом...
— Под кроватью... — беззвучно произнес Зиновии.
— Нет, это где-то в соседней, — теперь уже и Элька слышала.
Галя вскочила с места. В руке у нее оказался солидных размеров тесак. Я и раньше догадывался, что этой дамочке палец в рот не клади, она известная в поселке активистка, но в роли Рэмбо пока ее не представлял.
— Мать вашу, я не слышу... — Винтовка в руках Валентина дрыгалась, как пойманная щука. — Саня, товарищ сержант, да где? В кого стрелять? Медведь, что ли?
— Это не медведь. Это что-то маленькое, звенит, — выдавила Галина.
В этот миг треугольная куча дерьма, которую мы по умолчанию считаем тучей, накрыла солнце.
— Слушайте меня, — я постарался говорить тихо, но максимально внятно. — Сейчас Эля возьмет фонарь, встанет вот здесь, на стул, и будет светить сверху. Поняла?
Элька усердно закивала.
— Валентин, ты в угол, прикрываешь дверь на балкон и дверь в коридор. Галя, закройте дверь в смежную спальню... Вот так, да, и привалите креслом. Теперь давайте ко мне с вашей алебардой...
— Черт подери, Нильс, ты можешь объяснить, на кого мы охотимся? — Зиновий лязгал зубами и никак не мог остановиться.
— Зинка, прекрати трястись! — Эля осветила его перекошенное лицо. На стуле она напомнила мне шестилетнюю племянницу, тонконогую пигалицу и знатока поэзии декаданса. Ту так же поднимали на возвышение в ожидании коллективного поэтического сеанса.
— Если оно не вошло в дверь... — задумчиво проговорила Галя.
— Значит, оно маленькое, — закончил сторож.
Пока они не струхнули вторично, я перехват инициативу:
— Послушайте все. Мы можем уйти и сделать вид, что ничего не случилось, и никому не рассказывать. В принципе, я и сам мог захлопнуть двери и вас сюда не звать. Но от этого не спрячешься, согласны? Оно придет за нами везде.
Они покивали. Валентин психовал от того, что не представлял, куда целиться.
— Начнем с кровати. Я переверну одеяло, затем матрас. Переворачивать буду на левую сторону, в центр комнаты.
— А мне что, так и стоять? — пробурчал Зиновий.
— А где твоя кочерга?
— Там... Черт, в коридоре оставил.
— Так забери! А бутылки с пояса сними, еще взорвешь нас.
Он побежал за кочергой.
— Готовы? Эля, давай свет!
Я дернул покрывало.
Пусто. Изящный рисунок на простынях, дорогая золоченая вышивка, изображающая пальмы и океанскую волну. Кучеряво тут жили, недаром их Комар тихо ненавидит.
— Матрас. Вместе, на «раз-два!»
Матрас встал на ребро, обнажилась деревянная реечная изнанка итальянского лежбища. Пирамида гобеленовых подушек, от мала до велика, посыпалась на ковер. Галя отскочила, вращая впереди себя ножом, Валентин пыхтел, словно тащился на двадцатый этаж без лифта.
— Теперь шкаф... — Честно говоря, я был немного обескуражен, когда в недрах зеркального гроба обнаружились лишь несколько кубометров пыльной пустоты. Вешалки, пара босоножек, пиджак в целлофане.
— Стойте... — тихо вздохнула Элька.
Она так сказала, что я застыл на одной ноге. И Валентин застыл, упершись стволом в дверцу шкафа.
— Оно внутри него... — девчонка качнула головой и фонарем в сторону любителя кальяна.
Сухой шорох; такой звук можно услышать, поворошив палкой кучу октябрьских листьев.
— Мать твою... — озвучил общую панику сторож.
— Оно и правда там, но... Не трогай его, лучше не трогай, — всполошился Зиновий.
Но я его тронул. Взялся за спинку кресла и плавно развернул мертвеца к нам физиономией. Как я и предполагал, внутри распахнутого рта белели кости. Череп бедняги почти насухо выскоблили изнутри. По какой-то причине те, кто шуршал у него в животе, не кушали внешние оболочки. Возможно, они строили себе из трупов зимние жилища, или брезговали кожей из-за большого количества канцерогенов.
Я дотронулся до груди покойника, и тут она выскочила.
Она выскочила внезапно, из его живота, на ходу Расправляя крылья, но зацепилась за халат. Очень шустрая, лоснящаяся, нехилая такая тварь, размером крупнее гигантского скорпиона; ее туловище сокращалось и раздувалось, как обрывок гофрированного, суженного на конце шланга. В полумраке все кошки серые, цвет этой гниды я тоже сразу не разобрал. Хвост закручивался, поэтому оно напомнило мне насекомое, скорпиона и стрекозу одновременно.
— Там еще одна! — пискнул Зинка. Он приплясывал где-то в углу, не решаясь подойти.
Гнида, выпавшая из живота трупа, к насекомым отношения не имела. Пока она расправляла на ковре две пары гнутых, как у истребителя, крыльев, Галя с размаху воткнула свой мачете. Заостренный хвост и то, что по идее должно быть мордой, затрепыхались, туловище выгнулось, задергалось и... потекло.
Как положено, по закону жанра, солнце именно в этот момент снова спряталось.
— Гляди, лезет, сука! — Ствол винтовки Валентина раскачивался в опасной близости от моего лица.
Нанизанная на нож гадина брыкалась на полу словно ее пытали электричеством. Галя застыла, навалившись на нож, точно крылатая сволочь могла его вырвать. Такое случается, человека ступорит, и со мной случалось. Вроде понимаешь, что надо сорваться и действовать, а конечности в полном столбняке...
Элька завизжала. Слава богу, хоть не выронила фонарь.
— Галя, сверху! — Я прикладом толкнул мертвеца в плечо; он начал неторопливо опрокидываться набок, и тут вторая крылатая пакость вылезла прямо из его плеча, из дыры, где раньше крепилась рука.
Я ударил чисто машинально, такая гадливость поднялась в душе. Под прикладом хлюпнуло, хрустнуло, я даже не успел толком заметить, как она выглядит. Она или он.
Мертвец упал ничком на ковер, кресло раскачивалось.
— Гляди, растеклась, зараза... — Галина не выдержала, отпустила тесак, схватилась за рот. Пришла ее очередь расставаться со скудным завтраком.
Я наставил автомат на скорчившийся труп.
— Квейк...
Это сказал Зиновий. Бородатое солнце лизнуло фиолетовым языком его потную рожицу.
— Чего?
— Я говорю, что как в «Квейке»... — Он размазал грязные потеки на щеках рукавом засаленной курточки. — Игра такая. Когда их убиваешь, они растекаются и все.
Я опустил взгляд. Тесак Галины так и стоял торчком, пробив пушистый ковер и застряв в ламинате. Крылатая гадина превратилась в мутную лужицу. Еще угадывались в луже очертания острых ястребиных крыльев, но жижа стремительно испарялась. Или впитывалась. Лезвие снова было сухим и чистым. Вторая гадина, раздавленная мной, сматывалась от нас столь же ловко.
Куда они дели внутренности этого парня, я так и не понял.
— Их нет больше, — помедлив, известила Элька.
— В соседней будем смотреть? — расхрабрился сторож.
— Скоро сядет солнце, надо прятаться... — Галина вернулась, на ходу обтерлась вышитой хрустящей простыней. — Извините, расклеилась я...
— Ерунда, с кем не бывает, — успокоил Валентин.
Изящная спальня выглядела, как после бомбежки. Мы топтались на батистовом белье. Я хотел перевернуть труп. Мужик все так же лежал в позе эмбриона.
— Не надо, их действительно больше нет, — остановил меня Зиновий. — Нильс, я тоже чувствую, их было всего две.
Галка выдернула нож, с недоверием разглядывала лезвие.
— Ну и зубки у них... — заметил парень.
— Ты не мог видеть, — встрепенулась Галка. — Какие зубы? Что панику наводишь? Ты вообще за кроватью прятался!
— Я прятался? — Зиновий выпятил тощую грудь. — Нильс, скажи ей, были же зубы?
Пацана трясло от возбуждения. Этот синдром мы тоже проходили, только забылась вся наука. Как называется, когда человек в состоянии стресса цепляется к деталям, к глупым мелочам и никак не может затормозиться?
По примеру Гали я подобрал наволочку и обтерся. Я был насквозь мокрый, то ли от страха, то ли от жары.
— Это трупоеды, как белые, только маленькие, — как учительница на уроке, сказала Галка. — Те большие, а эти маленькие, вот и все...
— Она права, — сказала Элька. — Мы так и скажем, Мы же не видели...
Я подумал, что девчонки молодцы. Мы действительно ничего не видели. Парня с кальяном могло убить что-то другое, а жидкие неловкие создания с крылышками просто пролетали мимо. Такая версия годится для подвала, годится для наших неврастеников.
— Зубы по кругу... — заикнулся парень, но на него зашикали.
— Да замолчи ты, — сказал я. — Не было зубов, и баста.
Зубы я помнил хорошо, зубы и голову, напоминающую крошечного придонного ската. В последний момент, перед тем как обернуться вонючей лужицей, голова повернулась ко мне и распахнула пасть. Зубов там было предостаточно.
— Стекло приближается, — отстраненно сообщила Эля. — Часа через три будет тут...
— Я тоже слышу, — нахмурилась Галя. — Что-то медленно ползет, зараза...
— Они разные бывают... — кивнул Зиновий.
Озираясь, мы вышли во двор. Теперь мы приглядывались к окнам, к кронам уцелевших деревьев. Я представил себе завтрашний день и чуть не завыл. Через час об очередной напасти узнает весь подвал, разрастется паника. На волне паники поднимут вопли активисты всех мастей. Вместо того чтобы забивать окна и щели, они будут горланить и призывать к гапоновскому крестному ходу через ржавый лес, втайне облизываясь на кладовку со спиртным и остатками лимонадов
Начнется вакханалия, растворимые квейки отдыхают.
— У меня предложение... — рубанула Галка. — Давайте им не скажем?
— Мы не можем всех обманывать, — насупился Валя. — Если мы не скажем, они в темноте полезут в окна и сожрут всех!
— Не сожрут, — сказал Зинка. — Они еще недоделанные. Вы разве не заметили?
Пацан поймал верную мысль. Она крутилась у меня в черепушке все то время, пока мы спускались по лестнице. Крылатых «квейков» выпустили на нас, не закончив инструктаж. Мне очень хотелось думать, что пока бояться рано.
Мы уже выбрались на аллею, когда услышали крики о помощи. Скорее даже не крики, а жалобные стоны
— Что такое? — командирским голосом спросила Галка. Она держала на плече тяжеленный мешок, в два раза тяжелее, чем у Зиновия. Тащила все, что сумела набрать в кухне и кладовке.
— С той стороны вроде, — махнул Зиновий.
Все с тоской поглядели на заходящее солнце. Вторично обходить дом и выискивать себе приключений на одно место, желающих не было.
Крик повторился.
— Женщина вроде... — протянул Валентин. — Надо пойти, проверить...
— Не надо! — Внутри Эльки словно ожила колония бесноватых. — Не ходите, с той стороны уже цемент!
— Там — человек, — укорила ее Галя и сбросила рюкзак.
Человек. После такого количества трупов человек все менее звучит гордо. Того и глядишь, гордое имя станет синонимом слова «реликт»!
Ребята ждали, что я скажу. После того, что мы встретили в спальне, следовало многое переосмыслить. Самым неправильным было бы прибежать в подвал с выпученными глазами и затеять панику. Но за укрепление окон и дымоходов следовало взяться немедленно. Немедленно хватать мешки и топать к дому, пилить доски.
Ребята ждали, что я скажу.
Я обещал Деду и Эльке все честно рассказать, пусть запишут, как все произошло. Если совсем честно, то малость сантиментов напущу. Три дня кряду психовал, что не вытащил из «УАЗа» Лешку Лазарева, Гоблина нашего. Мог ведь успеть его выволочь, когда на нас в лесу самая первая зеркальная волна перла. Но не выволок, свою задницу под корягой спасал!
Ну, шут с ним, с Гоблином, пусть земля пухом ему ложится. А я слушал, как за домом бабка голосит, слушал Галину, активистку неугомонную, и думал насчет бандюгана, хохла этого с французским имечком. Я думал, что, может, и есть в словах Жана сермяга. Ну какого хрена мы загробимся сейчас ради старухи, которой дышать-то осталось до первой магнитной бури? Ну почему я не могу, как Комар, запереть дурных теток, тех, что кусались, в подсобке? С Комаром, без сомнения, беда, мозгами поплыл парень, ведет себя с тетками, будто они бомжихи какие, и в обезьянник их швыряет. Мне тут Элька намекнула, будто бы слышала краем уха, что Комаров застрелил кого-то из работяг, но точно проверить не удалось. Молчат они все, как партизаны...
Я опять не про то. Просто жратва заканчивается Варева мы накропаем потихоньку, без жидкости не помрем, но жратва на исходе. Ртов — прорва, а рабочих рук — три с половиной, образно выражаясь. Лучшие рабочие руки сгинули. Вот я и спрашиваю того, кто всю кашу заварил, — это что, проверка?
Это проверка по времени, типа, сколько суток должно пройти, чтобы я хохла от батареи отвязал, карабин ему вернул, пусть и без патронов? И чтобы с ним посовещался, кого прежде пристрелить? Это лично для меня с неба такая экзаменовка? Ни Жану, ни Комару экзамены не нужны, они для себя все и так давно решили. Причем не сговариваясь. Не сговариваясь, всех лишних в расход. Стоит мне сломать ногу, тьфу-тьфу, или еще как-нибудь повредить организм, мои котировки на рынке выживания резко упадут.
Однозначно, планида такая...
— Ладно, — сказал я. — Пошли, проверим, только быстро. И с дорожки не сходить!
Я волок мешок, набитый прелыми овощами, и вспоминал, сколько осталось патронов. Зиновий говорил о компьютерной игрушке; почему-то я никак не мог выкинуть это сравнение из головы.
Их убиваешь — они растекаются.
«Квейк», игрушка такая.

19

ДЕТИ С ЭЛЕКТРОРУБАНКОМ ИГРАЛИ,
СЛЕВА ПОЛ-ГАЛИ И СПРАВА ПОЛ-ГАЛИ...

Провода задушили бабушку, никто не смог впоследствии припомнить ее имени. Честно говоря, я сама не очень верила в сказки о хищной электропроводке, пока не увидела собственными глазами. Хотя Зиновий потом сказал, что она была совсем еще не бабушка, а моложавая женщина лет пятидесяти, просто растрепанная и седая. Какая-то близкая родственница Люды-Людоедовны.
Она наполовину торчала из чердачного окна. Она прокричала нам, что забаррикадировалась на чердаке с раннего утра, что спала там, а утром не смогла спуститься, потому что половина перекрытия рухнула. С домом что-то случилось, до Людоедовны ей никак не докричаться, и непонятно, куда девались соседи.
Я имела достаточно времени разглядеть, что случилось с домом.
Парни ошиблись: сквозного прохода вокруг, мимо бассейна, уже не существовало. Две трети кирпичного строения поглотили «цементные грибы», но пожилая женщина из своей мансарды их не видела. Крыша перекосилась, сплющилась; очевидно, были сломаны стропила, нижние этажи превратились в кашу.
Меня подташнивало от кофейной вони, голова даже под панамой раскалилась так, что звенело в ушах. Я таскала с собой маленькую закупоренную бутылочку с минералкой и хотела уже вылить себе воду на макушку, но вовремя вспомнила, что станет с водой на воздухе.
— Вы можете спуститься? Там есть лестница? — сложив ладони рупором, надрывалась Галя.
— Лестница упала, — подсказал Зинка.
Бабушка продолжала что-то лепетать. Я слушала врагов. Враг был довольно далеко и чем-то занят в цементных пещерах. Мелких крылатых трупоедов тоже не наблюдалось.
Художник, что рисует...
Розовые шары патрулировали километрах в пяти, не ближе. Еще я ощущала передвижения некрупных безобидных существ в рыжем лесу за озером. И больше никого...
Никого, если не считать проволочной сетки, обнявшей железный столб у парадного крыльца. После этой сетки я не могла себя заставить не смотреть постоянно под ноги.
Я не умела угадывать врагов неживых...
Пока мы топтались возле ограды, со стороны озера донесся очередной протяжный вздох. У меня от этих вздохов, несмотря на пекло, мурашки по телу пробегали. Парни тоже задергались, но им стыдно было признаться, что испугались.
Мужчины начали совещаться, озираясь в поисках лестницы. Сосновая аллея была совсем рядом, из «цементного леса» не доносилось ни звука, от зноя закипала кровь. На дорожке хрустел ковер из мертвых насекомых. Я хочу сказать — из обычных насекомых. Невольно я искала глазами что-то напоминающее недавний кошмар, но в индиговых просторах кружили только рваные ошметки черных облаков.
Зиновий как-то признался, что один раз видел живую крысу. Было похоже на то, что в поселке из тех, кто жил тут раньше, сохранятся только крысы. Погибли даже комары.
Крысы выжили, несмотря на то что окаменела вода. Впрочем, недавние события показали, что Зинке могла встретиться совсем не крыса.
В лесу водится много интересного...
Валентин объявил, что ни за какие коврижки не полезет через забор. Чтобы добраться до чердачного окна, где застряла бабуля, предстояло перелезть через кирпичную ограду, пересечь метров пять мертвого высохшего сада и как-то взобраться по прогнувшейся стене. Валентин предложил обойти сад с другой стороны, где ворота, чтобы не разделяться. Разделяться никому не хотелось, но к воротам возвращаться желающих не нашлось, там отдыхала проволочная убийца.
Я сочувствовала Вале, я бы тоже боялась лезть. Сразу за оградой, практически под чердачным окном, в земле распахнулась трещина неведомой глубины. Она расширялась на запад, туда, где забор обвалился под натиском цементных минаретов. К трещине в пыльном грунте тянулись две цепочки круглых следов, оставленных когтистыми лапами, и размазанная кровавая полоса. Совсем недавно белые медведи ушли под землю, прихватив на ужин очередную жертву. Чужая звезда торопилась по чужому небу, и мрачные тени вращались вокруг серых «минаретов», создавая иллюзию движения.
Я попой чувствовала — нельзя было нам покидать асфальт, бродить по чужим садам. Нам вообще нельзя было выходить из дома. Я это чувствовала, но не могла объяснить.
— Не надо туда ходить, — сказала я. — Там плохо.
— Что плохо? — зло переспросил Валя. — Никого нет, что ты панику поднимаешь?
Но не сдвинулся с места.
— Кого ты слышишь? Опять эти... саранчи? — спросил Нильс.
— Нет, не саранчи. Оно большое. Больше, чем сетка.
— Кто со мной, мужчинки? — Галя поплевала на ладошки.
— Девушка, вы кого-то видели? — озабоченно спросил Валентин.
Я пожала плечами, не могла я объяснить, что чувствую приближение чего-то смертельно опасного. Было тихо. Так тихо, что, закрыв глаза, я, кажется, могла распознать дыхание каждого из нашей группы.
— Что ты панику разводишь? — прошипел сторож. — Ты вообще непонятно что тут делаешь, шла бы домой!
— Между прочим, вы все у нее дома сидели! — разозлился Зиновий. — Съели все и выпили!
Я снова промолчала. Было очень приятно сознавать, что Зиновий готов за меня дать взрослому дядьке по башке кирпичом. Сам Валя надулся, как пузырь, заскрипел вставными челюстями, но сделать ничего не успел.
— Тихо! — остановил перепалку Нильс. — Вы слышите... внизу?
Все заткнулись, только подвывала в далеком окошке бабулька. Цементные поганки продолжали подземное наступление, к счастью, не в сторону Березовой аллеи. Одна за другой засыхали и обрушивались сосны, теперь уже далеко за пределами поселка. Деревья складывались штабелями, с глухим хлюпаньем растворялись в серой жиже; жадные щупальца накрывали мерзкой паутиной высохшую траву и кусты, а спустя минуту на месте сосняка уже расправляли пористые мышцы угловатые неживые конструкции. А дальше начиналось совсем уж несусветное. На глазах в течение десятка минут происходило то, на что земной природе понадобились миллионы лет.
Следующую заумную фразу мне самой не придумать, это цитата из Зинки. «Синтетическая материя порождает искусственную жизнь».
— Мы будем лазать по всем окнам? — резонно спросил Зиновий. — На этой стороне шесть... нет, восемь домов... — подсчитал он. — Я видел, там есть мертвецы. Если обходить все дома, мы не успеем, станет темно!
Все посмотрели наверх. Безобразный фингал плыл сквозь черные облачка все быстрее и быстрее, намереваясь через час оставить отряд во мраке. Розовыe шары-убийцы не показывались, небо цвета индиго оставалось чистым, лишь земля слегка вздраги вала. В глубине серые «поганки» продолжали перерабатывать почву.
Бабушка глядела на наших «ополченцев» из своего укрытия и не понимала, почему мужчины медлят. Потом ей это надоело, видимо, сказалось напряжение. Она ждала помощи слишком долго, а помощь не приходила. Женщина ударила по раме изнутри, полетели стекла, рама треснула. Затем она перекинула ногу и выбралась на козырек, проходящий над вторым этажом.
— Эй вы, там еще есть кто-нибудь? — Нильс тоже приставил ладони ко рту рупором. В вязком кофейном воздухе слова застревали, точно пластилиновые горошины, брошенные в стену.
— Заберите меня! Помогите! — голосила женщина. Ее слова тоже почти невозможно было разобрать.
— Стойте, не надо! — закричал ей Валя. — Оставайтесь внутри, мы принесем лестницу!
Но первая через ограду перемахнула Галя, Валентин опоздал. Валя все-таки был намного старше и толще, а Галке хотелось доказать, какие мужики слабаки.
Доказала.
Наверное, старушке было не так страшно вылезти на карниз, когда на нее смотрели люди. Наверное, она испугалась, что милиционер сейчас уйдет и оставит ее умирать под обломками крыши.
Бабульке удалось вылезти на карниз, и тут на нее набросился кабель.
Силовой кабель, подвешенный под карнизом; он шел от распределительного щита и исчезал внутри дома. В мгновение ока жирная лоснящаяся жила превратилась в анаконду. С щелканьем отлетели крюки, кабель обмотался вокруг бабушки, сдернул ее вниз и повис, превратив свою жертву в черный, сочащийся кровью кокон. Снизу из кокона, у самой земли, свисали пряди седых волос.
Члены нашей отважной экспедиции не успели произнести ни слова, даже ойкнуть не успели. Они сгрузились у кирпичной ограды и, не дыша, смотрели, как провод пульсирует, перетирая несчастной старушке кости. От ее костей просто ничего не осталось. Меня наконец-таки вырвало; долго сдерживалась, ничего не скажешь...
Из всех нас во дворе, в непосредственной близости от «противника», очутилась одна Галина. Галка обернулась, ее лицо стало похожим на гипсовую маску. Она растопырила руки и покачивалась, как будто стояла не на ровной земле, а балансировала на канате.
Зиновий что-то крикнул. Изо рта Гали хлынула кровь, мужская рубаха на груди вздулась, пропуская что-то черное, вертлявое, а еще миг спустя...
Женщина начала разваливаться на две неровные части.
Какой-то другой кабель, не тот, что убил бабушку, подкрался к Галочке снизу. Вероятно, пролез через оконце подвала и, как удав, напал молниеносно. Он воткнулся в спину, вышел спереди, весь в ошметках красного мяса, а дальше начал пилить Галю сверху вниз. Галка качалась, но не падала. Слезавшая лоскутами рубаха упала, мелькнули торчащие ребра и что-то сине-желтое, похожее на клубок червей.
Человека пилили пополам, а мы ничем не могли помочь.
— Назад! — истошно завопил Нильс, они с Валентином разом выстрелили.
Я вначале не разобрала, куда они стреляют. Из под каменного забора к нам тянулась проволока. Потрескавшаяся земля внезапно заходила ходуном, вспучилась, пропуская сквозь себя металл. Тут же стало ясно, что это совсем не проволока, а приличный кусок сетки рабица. Наверное, с той стороны, за забором, вплотную лежал целый моток, и стоило нам приблизиться, как сверхъестественная кошмарная сила, управлявшая всем железом, отдала приказ к наступлению.
Зинка тащил меня назад, сержант ощетинился оружием. Не помню, как мы добежали до дома.
Потом Зиновий развивал свою теорию, как это произошло. На чердаке проводки не было, на чердаке наверняка было полно железа, но железа, не скрепленного между собой. Бабушка долго оставалась в безопасности, но была обречена. А Галочка своей смертью спасла остальных.
Правда, очень скоро все равно все умрут...

20

ТРОЕ ДРУЗЕЙ НА ОХОТУ ПОШЛИ,
МЕРТВУЮ БАБКУ НА ЕЛКЕ НАШЛИ...

С утра пахнет тмином.
С тех пор, как ребята обнаружили крылатых скорпионов, мы сидим в наглухо забитом доме. А с тех пор, как полопались черные люки вокруг поселка, люди боятся выходить из дома даже «днем». Под словом «день» я подразумеваю те два с небольшим часа «старого» времени, за которые лохматое сиреневое солнце совершает полный пробег.
Что ждет ребят в Полянах, сказать сложно. Зато весьма нетрудно предсказать, что ждет всех нас, если продолжать зарываться в землю. В соседнем доме женщина сошла с ума от жажды; ее вопли разносились часа три, потом оборвались. А мы прячем глаза друг от друга. Потому что в нашей кладовке осталась вода, но никто не предложил ее соседям. По крайней мере, водки мы могли им передать. Я не осмелился озвучить такое предложение. Невзирая на ружье, меня забили бы насмерть. А сумасшедшую из соседнего дома наверняка прибили свои же, соседи. Мы делаем вид, будто не понимаем этого. Саша-Нильс храбрее меня, и дело не только в возрасте и оставшихся четырех патронах. Наверное, это не храбрость.
Это порядочность. Нильс всерьез намерен добраться до второго поворота на Сосновую, до переулка, что ведет к даче прокурора. Он обыскал поселок, живых больше нет. Но сержант вбил себе в голову, что там ждет помощи девочка...
Мы не слышим его. Мы сильно изменились. Внешне и внутренне. Несмотря на пугающие внешние изменения, я полагаю, что внутренние деформации несут воистину необратимый характер. Мы почти не разговариваем, но в вербальных коммуникациях нет нужды. Те, кто еще дышит, а на поселок набирается человек двадцать, превосходно чувствуют друг друга на расстоянии. Я подпираю спиной дверь кладовки, напротив меня Лида, растрепанная и страшная, с садовым секатором на коленях. Неделю назад Лида была дебелой толстушкой шестидесяти лет с аккуратно заколотым на затылке седым хвостиком. Теперь моя напарница встряхивает огненной гривой, она потеряла килограмм пятнадцать веса и приобрела изумительный медный цвет кожи. Она прячет ноги под длинной юбкой, сделанной из портьеры, потому что стыдится длинных пальцев. Кисти рук она тоже прячет под резиновьми желтыми перчатками. Лида сидит расслабленно, смежив веки, но не спит. Она слушает меня и всех остальных в доме.
Она нас пасет.
По диагонали от Лиды как бы дремлет бравый генерал. Вчера он выплюнул последнюю золотую коронку, а сегодня, после дежурства, собирается играть в сталкера. Он поведет Нильса на прокурорскую дачу. Шепотом он намекнул мне, что знает, где у прокурора сейф с оружием. Генералу не терпится понюхать пороху. Я знаю, зачем ему оружие. После бездарного похода в пионерлагерь остались еще две коммуны. Там вода, консервы, по слухам, у них есть автомобиль с функционирующим мотором. Якобы кто-то слышал работающий двигатель...
Кстати, Томченко не прячет ноги. Поэтому сразу заметно, что пижамные штаны, раньше загребавшие песок, не достают генералу до щиколоток. Ноги Томченко удлинились. Самое время расти для семидесятилетнего юноши. Он сосет леденцы, уверяя, что так меньше хочется пить. Стопы генерал замотал тряпками, но всем и так прекрасно известно, что там. Там ничего особенного, просто мы потихоньку начинаем походить на обезьян.
Бывший генерал как бы спит, завесив глаза рыжими кудрями, зажав между колен топорик. Оружие он отбил в тяжелом бою на соседской кухне, считает личным трофеем и не оставляет другим дежурным. Генерал дремлет и следит за шуршанием моего карандаша.
Он тоже пасет.
Мы охраняем остатки воды, но в большей степени присматриваем друг за другом. Мы почти не спим на дежурстве и тревожно переглядываемся, когда у кладовой дежурит другая тройка. Мы так договорились, дежурить по трое, чтобы сложнее было вступить в сговор. Не знаю, догадываются ли остальные, кто помоложе, что в сговор намерены вступить как раз таки старики. Старики быстрее меняются, с каждым часом мы чувствуем себя крепче молодых. Лида и генерал «обрабатывают» меня, но я пока держусь. Я пытаюсь растолковать им, что спасение не в том, чтобы сбежать, прихватив запасы провианта.
Бежать все равно некуда, но они не верят. Они вдолбили себе, что нашего оружия и ловкости достаточно для преодоления «полосы препятствий». Этим смешным людям недоступны логика и анализ. Дюжину раз я рисовал им схему взаимодействий между белыми, розовыми и черными. Заслоны практически непреодолимы. Чтобы их осилить, нужна реакция, превосходящая человеческую в несколько раз, нужны средства защиты и оружие с широким спектром поражения.
Это полоса препятствий для подготовленных солдат.
К счастью, я слышу мысли дежурных, слышу, как они коротко общаются между собой, как они злятся на меня. Я не слышу отдельных слов и фраз, это не телепатия в привычном понимании. Мы распознаем позывы друг друга, как собака распознает настроение хозяина. По интонации, обертонам, тональности.
Лида готова воткнуть мне секатор в глаз, она не скрывает своих кровожадных устремлений. За стенкой ее сестра беспрерывно молится, вместе с ней молятся еще две наши женщины. Меня так и подмывает им крикнуть, чтобы заткнулись и не мешали писать.
Я записываю время, когда появляются розовые шары, в каком направлении летят. Записываю, если что-то появляется из люков. Записываю, когда приходят белые, и стараюсь зафиксировать время Больших перестроек.
Большими перестройками мы с Зиновием назвали периоды, когда полностью меняется геометрия «цементного леса», захватившего две трети поселка. Теперь мы знаем о нем гораздо больше, чем раньше точнее — уверяем себя, что знаем. Лес не опасен, когда к нему не прикасаешься, он тянется далеко на север и юг, врезаясь в сосняк, который тоже давно переродился. Непонятно, почему цементный лес растет только по левую руку от Березовой аллеи, и непонятно, как далеко он растекся. Возможно, до самого залива. Непонятно также, отчего уцелел треугольник сосняка за озером. А правее сосняка...
Рыжая проволока.
Зеленый бор превратился в ржавую проволоку. Мы так и не пришли к согласию, мертвое это образование или новый вид растительности, но, по крайней мере, красный проволочный лес, окружающий поселок полукольцом, — неизменен. Чего нельзя сказать о «цементных минаретах». Они уже давно не минареты, эта пена, или как ее еще назвать, полностью меняет внешнюю структуру два, а то и три раза в день. Вчера утром серая пемза походила на развалины древнегреческих храмов, во все стороны торчали ровные колонны, обломки портиков, арочных конструкций, а уже к вечеру вместо колонн снова «распустились» «поганки» и «сморчки» восьмиметровой высоты.
Оно изменило структуру почвы. Парни подбирались к «сморчкам» вплотную, кидали в ближайшую расщелину между «грибами» бутылку. Это когда мы последний раз выходили на поиски уцелевших, в сторону Сосновой аллеи. Так вот, глубина щели оказалась не меньше десятка метров; выкопать такую яму без соответствующей техники — совершенно немыслимо. Оно не копает ямы большим ковшом, Оно запускает под землю миллионы маленьких ковшиков. Парни принесли образцы почвы от подножия ближайшей поганки. У Элички дома нашлась лупа; сквозь нее заметно, как шевелятся частички земли, и это отнюдь не жуки и не черви. Насекомые, превращающие землю в твердую пемзу, слишком малы.
Наши ребята и девушки по очереди взглянули в лупу, после чего я пожалел, что затеял подобный коллоквиум. Эффект получился еще более удручающий, чем от изучения стеклянной банки с куском живой пемзы. Мужчины вздрагивали с отвращением, женщины вскрикивали. Никто, кроме мальчика, не высказал конструктивных идей. Именно Зинка предложил взять для анализа четыре щепотки сухой земли. Один образец — в метре от поганок, но строго на юг, по ходу распространения цементного леса. Следующая проба — еще на метр дальше, и последняя — в стороне, в метре от фронта наступления.
Результаты оказались более чем интересными и в известной степени прогнозируемыми. В пробах два и три шевеление в почве ступенчато замедлялось, а в пробе четыре, взятой на пустыре, ближе к Березовой аллее, вообще ничего подозрительного не происходило. Ломкие стебельки травы, иссохшие корни, трупики насекомых. Итак, поганки растут, выбрасывая впереди себя споры, частицы слишком мелкие для нашей лупы. Но споры удивительным образом распространяются строго в сторону Новых Полян. На юг.
Я не ботаник... Однако вам встречалось растение, способное высевать семена исключительно в южном направлении?
Эличка принесла паяльную лампу. Мы прокалили на лопате бурые рассыпанные комки, но неуловимое шевеление почвы не стихло.
— Вышвырните эту дрянь к чертовой матери! — посоветовал депутат Мартынюк.
— Что стар, что млад, не наиграются никак! — загомонили женщины. — Как притащил, так и забирай!
Я поглядел на сержанта Сашу, но даже он не поддержал наших изысканий. Мне стало обидно, потому что на этого парня я возлагал большие надежды. По сравнению со своим истеричным приятелем в форме Саша-Нильс не терял душевного равновесия.
— Роботы, — впервые произнес тогда Зиновий. — Нанороботы, управляемые из единого центра.
— Нано... кто? — замандражировал Мартынюк. — Молодой человек, прекратите нести всякую чушь!
— Да, пацан, ты уж базарчик фильтруй, — проявил неожиданную солидарность со своим вечным оппонентом Жан Сергеевич. — Хотишь, чтобы куры старые опять завыли?
Зиновий не хотел, чтобы кто-то выл. Мальчик послушался меня и выкинул комок породы подальше от дома, на асфальт. Как будто расстояние что-то меняет. Чтобы не злить публику, мы прекратили изучение подземелий. Кроме того, из щелей между минаретами в любой момент могли выскочить белые. Белые тоже видоизменяются, но, к счастью, они шумные. Сержант убил уже четверых медведей, они трусливые и довольно неповоротливые... если не подпускать их слишком близко.
Важно другое. Белые, представляющие собой гротескную помесь носорога с саранчой, обитают именно там, в подземных кавернах под серым лесом. Они не удаляются далеко от своих нор и сразу удирают туда в случае опасности. Мы для них — тоже опасность. Одного сержант подстрелил на дороге, но нам не удалось отрезать от него даже маленький кусочек. Валентин стоял на стреме, точнее — сидел на крыше, и свистнул, как только заметил, что со стороны ржавого леса летят шары. Мы бросили белого и укрылись в доме, а когда воздушный налет миновал, мертвое чудовище уже исчезло. Таким образом, нам все время что-то мешает взять... гм... биопсию.
И опять же, на острие нашей деревенской науки оказался мальчик. Допускаю, что он не прав, но почему же нам никак не удается захватить трофей? Зиновий предположил, что мы имеем дело не с животными а с прототипами животных. Слава богу, кроме меня, никто его не слышал. Нервы у всех и так натянутыми предела.
Прототипы животных.
Искусственные биологические образования. Никто не съедает трупы и не утаскивает в пещеры. Невозможно за несколько минут бесследно растворить слоновью тушу, а эти пузатые мертвецы исчезали бесследно, не оставляя на воспаленном асфальте даже лужицы.
Они целиком впитывались в землю, иначе не объяснить. Получив смертельные ранения, псевдоживой организм немедленно начинает разлагаться, пока полностью не разрушается, возвращаясь в подземный котел с протоплазмой. Зиновий сказал, что так же разрушаются монстры в компьютерных играх. После того как их пристрелишь, они еще некоторое время маячат на экране, а затем распадаются, чтобы не мешать игроку охотиться за свежими трофеями.
Компьютерная игра, пошутил Зиновий. Что-то есть в этих словах. Слишком механически монстры себя ведут. Я придержу свои предположения, пока дети не вернутся.
Я знаю, что детей нельзя брать с собой. Я знаю, что это чистое безумие, но еще большее безумие — сидеть в норе, пока не закончится вода. Зиновий меня убедил, он умненький мальчик. Мы четырежды сверили часы и четырежды прогнали в памяти маршрут.
Мы должны успеть проскочить между волнами, между прозрачными лепестками.
Будем осторожны и терпеливы.
Мы должны успеть, потому что побежим не наружу, эпицентр. Вероятно, это единственный способ выяснить, что же происходит. Я взял с Зиновия клятву, что он не станет ни к чему прикасаться. Что бы мы там ни нашли, на Белом озере, кого бы ни встретили, дети только смотрят, запоминают и вообще стоят за спиной. Если почувствуем, что не успеваем проскочить между волнами, будем окапываться. Там полно старых траншей, для схрона достаточно сорока сантиметров глубины. Нам придется идти в зарослях красной проволоки, но вдоль просеки остался широкий пустой коридор. Трава там вся выгорела, земля выглядит, как будто выжгли напалмом, и нет люков.
Черные страшнее прочих. Опаснее белых и розовых. Человеческий глаз не успевает проследить за черными каплями, вырывающимися из люков. Они непредсказуемы; некоторые люки так и остались безопасными кусками псевдометалла, на них можно сидеть и даже лечь спать, а другие бросаются на все живое, проходящее в двадцати шагах. Это похоже на бросок жабьего языка, на охотящегося хамелеона...
В коттедже Элички сохранились два фотоаппарата, но в этом пекле испортились батарейки и механика, иначе бы я непременно заснял черные люки «за работой». Самые «голодные» дергаются, даже когда просто стоишь вблизи. Их поверхность вспучивается, натягивается; так и кажется, что изнутри вынырнет исчадие ада, утыканное клыками и шипами. Самое неприятное состоит в том, что люки перемещаются, хотя мы ни разу не видели, чтобы черная клякса ползла по земле, или по стене, или по стволу дерева. Кстати сказать, люки, поселившиеся на деревьях, — самые свирепые. Я осмелюсь высказать предположение, что жизненный цикл черных клякс достаточно короткий. Они стареют и перед распадом выбрасывают семя-детку. Детка в диаметре не больше двадцати сантиметров, но расширяется с бешеной скоростью. Детка гораздо опаснее старого люка.
Мне довелось наблюдать с чердака, как исчезла женщина, секретарша депутата. Тогда мы еще не знали о почковании люков. Растрепанная брюнетка стояла в компании нескольких женщин на границе с соседним участком. Ближайший люк находился от них далеко, явно за пределами «броска». Секретарша Мартынюка внезапно отделилась от группы и отправилась за угол, очевидно, к туалету. В домик-туалет мы ходим напрямик, сквозь дыру в заборе, но секретарша направилась в обход, словно решила совершить вечерний моцион. Я сразу понял, отчего она ведет себя так нелепо. Естественная ситуация: девушка стеснялась чужих взглядов. Ей пришлось сделать изрядный крюк, в обход мумифицированных кустов крыжовника. До меня слишком поздно дошло, что у заборчика совсем недавно блестел здоровенный черный люк, а теперь исчез.
У меня перехватило дыхание.
Кто-то окликнул девушку, когда она обходила последний куст. Она обернулась ответить, боязливо глянула на небо и собиралась уже шагать дальше, когда из-за соседского сарайчика метнулся иссиня-черный язык.
Я все равно не успел бы предупредить. Женщины замолкли, никто не осознал, что произошло. Затем все разом принялись кричать, засуетились, попрятались по подвалам. Проклиная себя за тупость, я торопился вниз, к ребятам, оставив напарника дежурить. Я засек, где пакость пряталась, а как с ней бороться, мы уже знали. Старый добрый огонь, черт подери! У отчима Эли, Георгия, в подвале нашлась паяльная лампа. Главное при уничтожении люков — стоять сбоку и стремиться, чтобы пламя сразу охватило большую поверхность.
Эта сволочь пищит, когда ей больно...
Когда мы добежали до сарайчика, от секретарши Мартынюка на земле осталась одна расческа. Спасать ее никто не стремился. Клякса мгновенно вытягивает ложноножку и так же стремительно запихивает в себя жертву, растворяя на ходу. Мы сожгли эту сволочь мы прошлись по периметру, внимательно заглядывая во все щели вокруг дома. Генерал обнаружил еще одну детку, не способную пока к атакам на живое...
Живое — это мы; иной живности в близлежащих зарослях не встречается. По крайней мере, мы не встретили. Зиновий под большим секретом рассказал мне о летучих скорпионах, которые проникли в человека через глаза. Неприятное пополнение для нашего «зоопарка», но... пока скорпионов никто близко не видел. За озером, если долго наблюдать в бинокль, мелькают черные точки. Однако сюда пока не добрались. Если доберутся — это конец; хоть трижды заколоти все окна, щели все равно останутся...
Белые, розовые, черные... Классификация крайне убогая, но пока не приходит в голову ничего умнее. Три вида хищников, по определению Зиновия, — подземные падальщики, летучие и наземные. Большая триада, и не исключено, что встретятся новые обитатели ржавых лесов.
Меня отвлекли... Важные новости. Не просто важные, а сногсшибательно важные! Шабашникам молдаванам удалось завалить белого медведя. Его взяли, что называется, на подсадку. Проще говоря, подложили на тропинке труп старушки, накануне скончавшейся от инсульта. После посещения сержантом Комаровым пионерлагеря наши коммуны окончательно размежевались. Но зрителем быть не запретишь...
Забавная охота, да? Я пишу эти строки, перечитываю и порой искренне недоумеваю — неужели я сам такое написал? Ровным крупным почерком, с соблюдем полей и абзацев. По привычке проверяю грамматику» добавляю запятые.
Мне страшновато читать аккуратные буквы.
Итак, ничего особенного. Шабашники подложили безглазой твари труп соседки. Всего-то делов! Доверчивое мохнатое пугало вылезло из цементных дебрей, ощупало трехметровыми усами заботливо приготовленное тело, еще долго топталось, не решаясь подставляться на открытой местности. Ребята продумали операцию очень хитро; откуда только прорастают в нас с такой скоростью пещерные навыки? Они отнесли тело бабушки на условную границу между Сосновой и Березовой аллеями, туда, где еще не беснуются провода и конструкции из металла. Это бывшая волейбольная площадка пионерлагеря, недалеко от пирса, а сейчас там размечена земля под новый котлован. Вне всяких сомнений, жидкая пемза не добралась до котлована, и можно не ожидать массовой вылазки белых. А розовые шары не нападают там, где негде махнуть «хвостом», они слишком нежные...
Парни привязали тело к врытой в землю скамейке, а сами засели в двух окрестных домах. Вскоре вылезли двое белых, но один чего-то испугался. Второго парни окружили с самодельными алебардами и топорами. Я смотрел издали. Честное слово, когда все они, одновременно, с воплями и рычанием, ринулись на белого мохнатого зверя, во мне словно проснулся дикий охотник. Несколько секунд я боролся с искушением схватить топор и ринуться к ним на помощь.
Я привыкаю к первобытным замашкам. Мы все привыкаем.
Как и следовало ожидать, чудовище абсолютно несъедобно, более того — в нем нет ни грана того, что мы привыкли называть мясом. Я успел рассмотреть внутренности гиганта вблизи, пока не налетели розовые.
Это не животное и не насекомое.
Ума не приложу, как классифицировать белого. Жидкокристаллическая полупрозрачная структура. Под шерстью — слой геля, сантиметров пять толщиной. Даже распотрошенный, медведь совершенно не пах зверем. Белый растворялся, впитывался пересохшей почвой, а горе-охотники стояли вокруг, в отчаянии сжимая подсобные средства убийства. Затем кто-то крикнул, что летят шары; пришлось прятаться. Парни были злые, как черти, голодные и подозрительные. Меньше всего мне хотелось бы оказаться в их компании. Раньше строители никого не подпускали к своей воде, а нынче, судя по результатам охоты, примутся за нас.
Забавно... Поймал себя на том, что мне спокойнее на дороге, рядом с разлагающейся тушей белого, чем в обществе этих... представителей рода сапиенсов. Медведь, по крайней мере, мертвый. Впрочем, я пристрастен к шабашникам; полагаю, что со стороны сообщество нашего подвала выглядит не лучше. Единственное, что меня беспокоит, да и то не сильно...
Куда-то подевались две женщины. Я совершенно уверен, что в бараках детского лагеря, помимо строителей, прятались как минимум две семейные пары. Русских мужчин от молдаван я, пожалуй, не отличу; все одинаково похожи на демонов преисподней, вымазаны в грязи, темнолицые, и кожа у всех одинаково отливает сиреневым. Женщин я бы заметил, я каждый час по нескольку раз смотрю в бинокль Валентина на столовую лагеря. Нет ни женщин, ни детей. Во всяком случае, они ни разу не появились на улице. Не удивлюсь, если случилось нечто неприятное.
Я привык К неприятному.
Меня опять оторвали, много дел. Следует усилить дежурство и охрану воды. Они могут напасть в темное время со стороны сада; там легко подобраться к дому. Мы разломали мебель и заколачиваем внутренние проходы на первом этаже. Я слишком спокоен. Последние сутки мне не совсем нравится умиротворенное состояние, в котором я пребываю. Похоже, что мы начинаем обживаться...
Мы дойдем туда, непременно, черт подери! Мы найдем... Понятия не имею, что мы найдем. Может быть, это будет инкубатор, как его описывает Эля. Зинка спрашивает, не соскочила ли девочка с катушек? Полагаю, мы все соскочили, знаковый момент.
Это абсурдно, но я верю девочке. Потому что в тишине я тоже слышу, в полной тишине. Загвоздка в том, что полной тишины добиться в нашем бардаке нереально, а старику так непросто сосредоточиться. Девочка легче погружается в себя, это здорово...
Мы направимся по самому краю, по опушке леса, чтобы спрятаться, если нападут розовые шары. Повадки этих сволочей мы изучаем в бинокль. Шары летают над проволочными зарослями, но ловят добычу только на открытых участках.
Остается вопрос — кого они ловят, если мы не вылезаем из укрытий.
Этот вопрос первый озвучил сержант Саша, которого его приятель Комаров звал Нильсом. Кличка прилипла; мы теперь его все зовем Нильсом. На тему бестолковости милиции сочиняют миллионы шуток, но сержант Нильс продемонстрировал изрядную гибкость ума. Он следил за шарами часа четыре, и на второй день, и на третий. Я опять же имею в виду привычные сутки. Саша заметил, что если это животные, то должны давно помереть с голоду, потому что после первой же стеклянной волны из леса сбежали даже кроты. Но шары не погибают с голоду, напротив, чувствуют себя превосходно. Саша попросил у девочки лист ватмана и зарисовал схемы патрулирования. Он так и назвал полеты шаров — патрулированием, и в чем-то прав. Они летают по две связки бусин, строго параллельно, на северо-западе и юго-востоке. Поднимаются и со скоростью километров шестьдесят в час зигзагами, порхают над ржавыми колючками, в которые превратились сосны. Нильс верно подметил — на Земле нет такого хищника, который вынес бы в непрерывном движении многодневную голодовку.
На Земле нет, это верно, знаковый момент. В данном вопросе мы уверенно сходимся с Зиновием, но вслух не высказываем свое коллективное мнение.
От зноя у соседей умер ребенок.
Умер от жары мужчина, он пожелал остаться в своем доме, в одиночестве. Поодиночке не спастись, это бред. Погибли безумцы, пытавшиеся пробраться в город вдоль дороги. Эля ведет отдельный листок, где зачеркивает погибших красным карандашом, а синим — тех, кто исчез без вести. С этим листочком она обегала под прикрытием мужчин все окрестные дома.
Слабая видимость учета. Тем не менее гражданам импонируют зачатки государственности. Возмущенные граждане, а такие еще остались, даже несколько сменили вектор нападок. Смешно наблюдать, как хрипящие, полумертвые от иссушающей жары туземцы приползали из соседних домиков и что-то требовали от Элички. Сержант Нильс отгонял их, вначале ласково, а потом — с пистолетом в руке.
... О чем я? Снова отвлекли. Ах, да, граждане больше не приходят, а листками и пеналом с разноцветными карандашами нынче заведую я. Соседи не ищут правды, потому что поголовно все заняты иным: до бывают воду из ржавого леса.
Как интересно скроен сапиенс!
Теперь у меня почти не осталось сомнений, что мы выживем. Точнее сказать — останутся в живых те, кто способен очень сильно измениться. Те, кто приспособятся, вероятно, дадут начало новому сапиенсу и новой системе отношений. Любопытно было бы взглянуть на будущий вариант Нового завета, как он будет трактовать человеколюбие и сострадание...
Рубить рыжие ветки непросто: моментально тупятся ножи и топоры. За два часа светового дня взрослый мужчина едва способен наломать три-четыре килограмма сучков. Рубить можно только под неласковыми лучами сиреневого гиганта; короткой жаркой ночью лес переходит в атаку. Это необъяснимо, но лишний раз доказывает нереальность бегства. За два с четвертью часа темноты рыжая проволока восстанавливается и даже захватывает лишние сантиметры ранее пустынных участков. Кроме того, короткими ночами проволока ядовита.
А может быть, и не проволока. Может быть, ядовит кто-то или что-то, скрывающееся днем в непроходимых зарослях. Во всяком случае это не розовые шары и не медведи; тем нужны свободные пространства. Люков поблизости от ржавого леса тоже нет. За темное время суток мы и сборщики из соседних домов потеряли четверых, самых жадных. Таких людей я вычеркиваю из списков синим карандашом, поскольку мы не констатировали явную смерть. Самые жадные пропадают без вести, вот и все. Обидно, что они же были самыми сильными.
Или я не прав? Или сила человеческая не только в возможностях рук и ног?..
Что уж тут требовать от женщин? В результате, каждый следит за соседом, и вместо одного общего котла, в котором планировалось выпаривать ветки, мы имеем несколько костров с отдельными кастрюльками. Все бы ничего, но более крепкие товарищи напрочь отказываются поить ослабших старичков.
Приятная старость ждет тех, кто сегодня более-менее ловко управляется с топором!
Навострились добывать воду, выпаривая в закрытой кастрюле рубленые рыжие ветви, или как их правильнее назвать? Среди нас нет ни одного ботаника, но, скорее всего, это все же ветви, хотя смотрится, как ржавая проволока. Первый сок или варево, черт возьми, не вызывал ни малейшего желания употребить его в пищу. Бурая горькая масса, маслянистая, однако верткая, как ртуть. Пришлось пить ее прямо из кастрюли, потому что примерно из пятнадцати килограммов веток на дне набралось едва ли пол-литра гадости, и при попытке зачерпнуть ложкой жидкость выскальзывала.
Договорились, что первыми дадим попить детям; однако почти сразу затеялась драка. Блондинка Тамара закатила истерику, чтобы не делиться с соседями, ее тут же поддержали другие. Затем кто-то высказал мнение, что ржавые ветки не могут выделять ничего, кроме яда...
Я попробовал.
Горько и гадко, вяжет рот, как настойка дубовой коры, и не обошлось без расстройства желудка. Но сок ржавого леса не отторгается организмом! Замечательно уже то, что мы сможем создать запас коричневого варева, перед тем как направиться в свой последний и решительный бой...
Очень смешно. Я же предупреждал, что мы упускаем время. Утром, после бессонного плаванья в поту, я сумел вытащить на чердак Белкина, депутата Мартынюка и Муслима. Я показал им то, что, по моему мнению, должно было их насторожить.
— Ну и что? — без всякого интереса спросил Белкин. Скорее всего, его мысли были всецело прикованы к страданиям супруги. Кроме меня, хирург ни с кем не делился. Речь идет о мелких черных прыщиках, вскочивших у меня сзади на шее и на спине; я их с трудом усмотрел в зеркале. У доктора тоже вскочили прыщи, но у Нели, его жены, прыщи уже превратились в язвы.
— Что вы пытаетесь доказать? — скучно поскреб щетину депутат.
— Они сближаются, разве не видно? — Я протянул ему бинокль. — Ржавый лес уже вплотную притерся к стене поселка. Еще немного, и...
— Он прекрасно горит, — снова зевнул Мартынюк. — Подожжем, и все. Что вы панику наводите?
— Оно горит быстро, но еще быстрее растет на выжженных участках.
— Кажется, именно вы ратовали, чтобы мы попрятались в погребах? — сощурился Мартынюк. — А теперь вы будете подбивать людей к поджогам?
Они ушли, но Муслим остался.
— Ржавые кусты уже перешагнули забор, — сообщил он. — Там пониже, отсюда не видать. Асфальт в два счета вскрывает, да... Это вот, я что хотел сказать? — Он помялся, моргая воспаленными глазами. — Если к Белому пойдете, я с вами...
... Я снова забыл, о чем собирался рассказать. О том, как у ряда ответственных товарищей возродилась идея отрядить команду в Новые Поляны. Люди быстро забывают плохое, они забыли, чем закончилась первая вылазка. По счастью, первую вылазку организовала не наша «коммуна», а соседи. Казалось бы, они рассчитали верно: не пошли по открытому пространству вдоль берега озера, а побежали через проходную, к ближней роще. Из шестерых трое погибли, не добравшись даже до опушки, а ведь тогда там росли еще вполне узнаваемые сосны. Розовые гирлянды напали молниеносно, точно поджидали в засаде. Уцелевшие дачники достигли соснового бора, а наутро двое вернулись в поселок. Они рассказывали то, что знал и без них. Укрываясь под деревьями, достигли шоссе. Асфальт был залит кровью и выглядел так словно дорогу недавно бомбили. Повсюду валялись куски автомобилей, словно распиленные гигантским лобзиком.
Там прокатилось стекло.
Трое парней перебрались через шоссе и нагнали стекло уже на подходе к Полянам. Потом они услышали или почувствовали, что сзади их настигает следующая волна. Парни отыскали траншею, залегли и пропустили стекло над собой. Эта волна несла зной и катилась гораздо быстрее той, что была впереди. Осталось неясным, просочилось второе стекло сквозь первое или они слились, но пропускать людей наружу прозрачная преграда отказывалась. Не проявляла агрессивности, но и не пропускала. Она ползла по крошке в час, а ребята шли вдоль нее на юг, приканчивая остатки воды, пока не додумались сделать подкоп.
Точнее, они стали искать узкий овражек или траншею, по которой можно пролезть наружу. И нашли, на свою голову. Это был полузасыпанный окоп времен войны, расположенный перпендикулярно фронту стекла. Парни поползли и каким-то чудом успели отбежать, пока стекло не нарезало из них гуляш.
Потому что снаружи оно миролюбиво не больше, чем помесь мотопилы с сенокосилкой.
Трое отважных дачников уберегли конечности и припустили к Полянам. Они с восторгом окунулись в привычную прохладу Карельского перешейка, чуть ли не с восторгом восприняли укусы комаров. Они обнимались и уже верили, что спасены. Тут-то парней и поджидал главный номер нашего лесного цирка. О подобном и я не подозревал.
Трещина.
Ребятам никто не поверил, кроме меня и, пожалуй, Зиновия. Они видели белые пятиэтажки поселка, припаркованные целенькие автомобили, видели витрины магазина и... ряд черных люков на утоптанном футбольном поле. Они видели ларьки, в которых, без сомнения, поджидали бесчисленные упаковки с водой... Однако добраться до Полян и до ларьков мешала трещина. Разлом в земле выглядел самым ужасающим образом. Со слов ребят, до противоположного края было метров двадцать, снизу поднимался горячий дым, трещина уходила в обе стороны, насколько хватало глаз.
А сзади мягко настигала стеклянная смерть.
Парни бежали вдоль трещины минут сорок, пока окончательно не выдохлись. Несколько раз они наткнулись на останки воскресных пикников. Вспоротые авто, четвертованные человеческие тела, свинина в маринаде и на шампурах, готовая к жарке.
И окаменевшая вода в открытых бутылках.
Ребята поняли, что их опередила еще одна волна, а может быть, и не одна. Надежды на спасение таяли, но Господь, если он есть, послал им еще одно искушение. В какой-то момент ребята выбрались на приличную асфальтовую дорогу, на которой стоял нетронутый катаклизмом сияющий легковой «пежо». Слева дорога обрывалась, разрубленная дымящейся трещиной, а направо манила далекая перспектива. Чистая серая полоса асфальта, без признаков крушений и и смертей. Все, как прежде, если не оглядываться на провал и не обращать внимания на протянувшуюся вдоль обочины цепочку черных люков.
Это была одна из объездных магистралей, вытянувщаяся, как стрела, почти до самой кольцевой. Сюда еще не пришел африканский зной, еще не потекли под землей раскаленные реки протоплазмы. Неизвестно, куда подевался водитель из «пежо». На торпеде валялись солнцезащитные очки, на пассажирском сиденье — дамская сумочка, в замке покачивались ключи.
Все трое были взрослые ответственные мужчины. У них в поселке остались дети и жены. Все трое подумали об одном — можно забраться в чужое авто и махнуть до Петербурга. Сейчас становилось можно все. Чем черт не шутит, рассуждали они, а вдруг это подаренный шанс спастись? Позади приближалась растекаясь кошмарным лезвием до самого неба, стеклянная гильотина. Стена ползла наискосок, прижимая беглецов к трещине. Становилось ощутимо теплее.
— Валим в Питер? — предложил самый молодой.
— У меня жена в поселке, — помотал головой другой.
— У всех жена, — зло сплюнул молодой и взялся за дверцу машины.
— Меня двое детей ждут, — с тоской пробормотал третий.
— Всех дети ждут, — парировал молодой.
Он прыгнул за руль, а двое решили возвращаться к семьям. Они смотрели, как красивый бежевый автомобиль с визгом развернулся, сорвав щебень с обочины, и устремился к городу. Несколько секунд мужчины с завистью глядели вослед и боролись с желанием броситься за товарищем. «Пежо» проехал метров тридцать, не больше, а потом случилось то, что оба вернувшихся никак не смогли внятно описать.
Что-то выпрыгнуло из ближайшего к проезжей части черного люка.
Даже не так. Круглая пластина, так похожая на чугунную крышку, не распалась, не перевернулась и не отъехала в сторону; по крайней мере, человеческий глаз не успел засечь этот момент. От люка словно бы протянулась длинная жирная клякса, чмокнула о боковое стекло летящей машины и втянулась обратно в землю. «Пежо» всеми четырьмя колесами оторвался от дороги, завалился набок и еще несколько секунд скользил по инерции на боку, высекая шлейф огненных искр из асфальта. Затем он уткнулся бампером в столбик ограждения и замер.
Уцелевшие дачники переглянулись. Им страшно не хотелось подходить к машине, но и сбежать так просто они тоже не могли.
— Ты видел? — спросил один.
— Похоже на лягушку, — ответил товарищ. — Надо взглянуть.
Он пошарил глазами вокруг себя, подбирая оружие. Нашлась толстая палка с заостренным концом. — Не н-надо, — предостерег первый. Несмотря на подступающий зной, у него стучали зубы.
— Оглянись, — предложил товарищ с палкой. — Их тут полно, этих люков, но никто еще не пострадал. Это машина. Я уверен — дело в машине!
Он убедил себя в том, что черный люк питается быстро катящимися автомобилями. Оказывается, совсем не сложно убедить себя и в гораздо более неправдоподобных вещах, когда хочешь остаться в здравом рассудке. Позже, вернувшись в поселок, парень горячо убеждал и нас в коварном характере люков, а нам так не хотелось верить в его слова. В окрестностях поселка люки вели себя весьма пристойно; Муслим и Зиновий даже рискнули попрыгать на одном из них, и оба не провалились.
А другие очень быстро поплатились жизнью. Как супруги Рымари. Мы поверили, мы уговорили себя, что черные люки охотятся исключительно на «пежо» и «мерседесы».
Это неправда. Хищник охотится, когда голоден.
В данном очевидном постулате заключен краеугольный момент, исток наших ошибок. Мы наведались в гости к соседям, дом раньше принадлежал семье художника, и там выслушали всю эту историю с хищным люком. Мы выслушали, но не сделали выводов, даже после того как Саша-Нильс озаботился питанием расплодившейся нечисти.
— Что же они жрут, когда мы не выходим?! — воскликнул он, но никто не ответил.
В тот момент нам казалось, что существуют более серьезные проблемы. Например, нехватка воды.
Я выступал против похода в Новые Поляны, учитывая печальный опыт соседей. Однако наше «парламентское большинство» подняло гвалт, меня обвинили чуть ли не в стремлении уморить детей голодом. Хорошо, нет — так нет, ступайте. У меня не было ни сил, ни малейшего желания спорить, только вот воду и остатки продуктов следовало бы делить по-честному. А они забрали себе большую часть, мотивируя тем, что вернутся из Полян с добычей.
Они сами стали добычей.

21

ЗВЕЗДОЧКА К ЗВЕЗДОЧКЕ, КОСТОЧКИ В РЯД,
ТРАМВАЙ ПЕРЕЕХАЛ ОТРЯД ОКТЯБРЯТ...

Проще всего, конечно, заплевать меня слюной, но. Велика вероятность, что завтра плеваться станет некому. Мне и сегодня не к кому обратить пафос слов «Граждане судьи!»...
Капельку сострадания, капельку, попытайтесь понять Белкина. Я же не сказал «простить», прощение не для меня, но.
То, что я сделал, необратимо.
Дед просил записать подробно, чтобы. Чтобы что — невнятно. Для поколений будущих мутантов, хе. Подробно — так подробно. Только писать — увольте, еще работает диктофон. Я расскажу, как мы выручили девочку Катю, и какой ценой далось ее спасение. Лучше бы девочка Катя умерла от голода.
Это говорю я, врач.
Ничего, я еще и не такое скажу. Например, последние три часа я усиленно размышляю по поводу крови, да. Насколько кровь полезнее, чем дерьмо, выпаренное из рыжих кактусов.
Кровь вкуснее, хе.
Кате двенадцать лет, она добрая, открытая, очень мужественная малышка. Не знаю, удалось бы мне сохранять присутствие духа в инвалидной коляске. До пяти лет ребенок бегал, играл, затем болезнь начала прогрессировать. Кошмар в том, что она помнит, как была раньше подвижной, нормальной, веселой...
Лучше бы Катя умерла до того, как мы пришли за ней.
Я не полено, да. Я плачу, когда думаю о своей жене, да. И с полоумным сержантом я в Поляны не пошел, чтобы.
Чтобы что?
Чтобы не покидать Нелю надолго.
Однако Белкин трус, да. Ничего не попишешь. Я сбежал от Нели, чтобы не видеть ее глаз. У нее... У нее понимающие глаза, хе. Я решил, что прогулка по поселку меня несколько взбодрит, отвлечет... В результате трус Белкин в проигрыше, хе. В полном ауте. Потерял все, да.
Однако я не притворяюсь, как другие, что верю в боженьку. Это же ваш боженька наказал мертвых оставить мертвым, а мы постараемся выжить.
Мы не все сгнием, как считает дурная Тамара Маркеловна.
Сгниют те, кто устал бороться.
Мы многого добились, хе. Я имею в виду, за двадцать первых «коротких» дней. Научились перебегать дорогу, даже когда шевелится земля. Научились отпугивать белых. Научились пить сок ржавых проволочных деревьев. Научились мыться песком. Научились прятаться от розовых. А прятаться от стеклянных волн — проще простого. Надо просто следить за поведением белых, слушать их под землей. Медведи и розовые шары прячутся заранее, они ощущают, когда материя встает на дыбы... Но гораздо печальнее другое.
Мы снова научились спать. Я имею в виду, жизнь налаживается, хе. Милое дело. Есть и другое мнение... У части оппозиции, скажем так. Относительно страшного будущего. Я трогаю свое лицо, оно становится подвижным. Оно подвижное, но пока еще глаза на месте, уши тоже, только волосы выпадают клочьями. На их месте растут другие, рыжие, жесткие, как щетина от карщетки. Не хочу думать, что там на спине, не хочу.
На спине режутся крылья, хе.
Когда выходили, поцеловал жену, оставил ей гранату. Намеренно не смотрел на Нелю, умолял не покидать гараж, чтобы. Чтобы не привлекать внимания, чтобы отсиделась в темноте. В гараже темно, да. У Нели имелся шанс, хе. Назовем это шансом.
Шабаш, о личном — молчок, молчок!
Первые обычные сутки никто не сомкнул глаз. Я торчал у подвального окошка и слушал эти гулкие вздохи, доносившиеся с озера. И соседи слушали. Кто-то молился, иконку притащили. Двое ушли наружу, они не поверили Деду насчет стекла и заявили, что им не нужны чужие вши, и они не будут спать вповалку. Милое дело, хе. Я с этой парой, Зинчуками, немножко был знаком, неплохие ребята, у них свой цех колбасный, двое мальчишек. Кажется, Зинчуки так и не поверили, что владельцы коттеджа, родители Элеоноры, утонули. Ушли, хлопнув дверью, поругались с Дедом и милиционерами. Понеслись искать своих мальчишек. Родительский инстинкт, милое дело, да.
Минут десять было тихо, потом закричала женщина.. Она вопила и вопила, громче и громче, на пределе дыхания, и, кажется, пока она извергала легкие, никто не смел вдохнуть. Потом крики резко смолкли, и донесся противный этот звук. Точно долгий печальный вздох. Милое дело...
Никто не вышел посмотреть, что случилось с Зинчуками.
А на озере монстров не наблюдается, огоньки только в темноте. Так что вздохи театральные рождаются гораздо дальше, из-за леса доносятся. Вскоре мы к стонам и вздохам привыкли, а в первые часы я просто не мог себя заставить отойти от окна. Хорошо, что появились раненые, хе.
Я имею в виду, хорошо для моей психики. Позволило отвлечься слегка от мыслей гадостных. Отвлечься слегка от гранаты, которую хранил с первой чеченской, да. Да к тому же Неля. Ее спина меня пугает. Так что, пусть будут раненые, чтобы. Одним словом, отвлекать...
Вначале мнилось мне, что вот-вот на пустую улицу выползет чешуйчатая мокрая тварь, вроде анаконды из фильма. Никто так и не выполз, костяные медведи бегают в сторонке, зато асфальт и сухая земля в саду заблестели, как начищенный паркет. Паркет выдавился из пор матушки-земли, растекся, как вулканическая лава, как жидкий парафин. Он гладкий, блестящий и вначале очень горячий. Там, где паркет, не растет уже ничего — ни рыжая проволока, ни цементные поганки. Но пусть лучше паркет, чем обычная земля.
По крайней мере, на паркете нет черных люков.
Несколько раз на Сосновой кричали дико, аж мороз по коже, и тогда все мы съеживались и прятали друг от друга глаза.
Это провода добивали живых. И не только провода. Мужчины не поверили Тамаре. Кто бы мог поверить, что провод от торшера или телефона способен задушить человека?
Милое дело...
Первые часов шесть мы вообще считали, что директорша тронулась, из-за того что за ней белый гонялся. Любой от такой беготни свихнется! Когда я впервые вблизи мертвого белого увидел, чуть не. Чуть не дал волю мочевому пузырю, да.
Маркеловна орала, что мы погибнем, металась по подвалу, потом слегка притихла. Она нас не обманывала. Если бы знать раньше, мы бы и других на Сосновой успели от проводов спасти.
Только ради чего? Сообща стагнировать, соскребать друг у друга со спин коросту, хе.
Кстати, не только проводка. Все металлическое, что в землю воткнуто, все, обладающее токопроводностью. Явление имеет место в зоне наступления пемзы. Так называемого цементного леса. Сквозь почву поступает не привычный электрический ток, а кодированная информация... Цементный, а грамотнее сказать, учитывая прочность, бетонный лес превращает все на своем пути. Превращает в новые заросли себя же, да.
Милое дело. Представляю земной шар серого цвета, торжество технологий. Торжество нанотехнологий, как выразился мой многоуважаемый оппонент. Дед старательно подводит научную базу под капризы Вселенной, да. Не хочется рассуждать, потому что.
Потому что, если мы рассуждаем о технологиях, течение спора приведет нас в тупик. Столь масштабный театральный проект невозможен априори, да. Дед, чуть ли не с радостью, демонстрирует соседям обломок пемзы в банке. Соседи шарахаются, хе. Мы привыкли, это наш миленький малютка, наше напоминание об...
Об аде, друзья мои. Да, это говорю я, врач.
Пусть нано, пусть что угодно, пусть антиразум, какая разница, если серая дрянь жрет планету. Только с металлом у нее проблемы, металл не переваривается сразу. Зато металл можно подчинить, изменить его структуру, придать гибкость и текучесть.
Чтобы легче было уничтожать местные формы жизни.
Опять же, не имею привычки присваивать чужие гипотезы. Относительно внеземных форм жизни — это теория Зиновия. Он толковый малыш, Зинка. Я другими глазами на него стал смотреть, хе. Ну не знаю. Не буду писать про это, хотя Дед утверждает, что все по теме. По теме абсолютно все, поскольку никогда не угадаешь причинные связи явлений...
Мы привыкаем к жаре и к паркету.
Если я перестану заботиться о старушках, если Усядусь, как некоторые товарищи, и буду только бурчать и поливать других помоями, то мы очень скоро сгнием в собственных испарениях. Но до того, как мы сгнием, я сойду с ума. Мне постоянно хочется лечь и завыть, потому что всего этого не может происходить.
Я не полено, хе. Я — местная форма жизни.
Жмемся друг к дружке, как овцы. Дед говорит так: популяция неосознанно вырабатывает новую стратегию существования. Новая стратегия, хе. Тихая деградация, язвы, изменения скелета, замечательно.
Это первые часы соседи смелые были, пока мы Сосновую не посетили. Еще когда составляли списки, Зиновий предложил всех уцелевших разбить на три группы и записывать разными цветными ручками. Я малыша похвалил, потому что следует классифицировать, да. Различная степень заражения, различные симптомы. Разноцветные ручки не сразу нашлись, первое время галочки разной формы напротив фамилий ставили. Одна галочка — если человек жил на Сосновой, повидал гибель близких, две галочки — если только последний «налет» пережить довелось, и совсем без пометки — это те, кто спокойненько спали в своих домах на Березовой и проспали все самое интересное.
Но дело не в том, что проспали. Дело в степени заражения, вот так. У тех, кто вырвался с Сосновой, — у них раньше других начали расплываться лица.
Даже раньше, чем у пожилых, вроде нас с Нелей. Тамара Маркеловна и Жан Сергеевич, и еще трое, подружки-сестрички в панамках. В первые часы внешне изменения никак себя не проявляли, и пальцы не вытягивались, но Зиновий предугадал верно.
Граждане с Сосновой теряют рассудок. То бишь не граждане с Сосновой, а все те, кто во время первого «налета» очутился на территории цементной грибницы.
Я постоянно думаю о том, что будет с моим лицом. He могу себе приказать не думать. Стоит закрыть глаза и тут же вижу старуху, запертую сержантом Комаровым в кладовке гаража. Она уже не вполне человек, но странное дело... Всякий раз, когда я прохожу ми мо, меня тянет к ней, хе. Нет, не потому что врач, отнюдь. Не стоит предполагать, что хирурга непременно соблазняют патологии.
Почему-то старухи меняются быстрее молодых, хе. Это даже не объяснить толком. Чуточку сглаживаются морщины вокруг глаз, носогубные впадины, затем начинает казаться, что смещаются глаза. Глаза как будто торчат, растекаются в разные стороны, становятся уже, а рот подвижнее...
Нет, не описать, страшно.
Дед прочитал эти мои записи и «утешил». Оказывается, у него тоже растут пальцы, и кожа на ногах стала твердая везде, как кора. Он брючину закатал и мне показал. Любопытное зрелище, милое дело... Вспоминается кое-что. Неважно, многое вспоминается, в госпиталях повидал. Видел гораздо страшнее, посему мне легче, чем молодежи. Мне легче, хе. Жуть просто! Лицо у Деда пока симметричное, но дело-то не в этом! Дед, в принципе, никогда не жил на Сосновой, он сторожил коттедж в самом углу, у озера, а в то утро, когда громыхнуло, вообще пытался уехать в город и бродил от поселка очень далеко.
Значит, Оно нас всех изуродует.
Наплевать. На вонь, на прыщи, на повальное лежбище в подвале наплевать. Трогаю икры, стопы. Визуально кожа как кожа. Потная, шелушащаяся, в прыщиках, но самая обычная кожа. Пока, во всяком случае. Наверное, Лексей Лександрыч прав: начинается со стариков. Я отважился его ногу пощупать, спросил — почему так? Значит, не психическое, не стресс? Дед засмеялся и предложил заглянуть ему в рот. Я сначала отшатнулся — вдруг, думаю, и он, как хохол этот, уголовник, начнет белки закатывать?
У Деда десны набухли, только и всего. А еще он сам себе три коронки оторвал. Мешают потому что. Зубы новые растут. Милое дело...
Тут я несколько запутался. Новые зубы — это мило, а короста зеленая на лодыжках и суставы лишние на пальцах — смотрятся мерзостно. Если еще и лицо перекосит, как у старух, так хоть иди и вешайся! Дед на это возразил, что беда не снаружи, а внутри. Корка на ногах, скорее всего, нужна для защиты от укусов или порезов. Прочие изменения тоже функциональны и, с точки зрения вновь образованной биосистемы вполне оправданы, и так далее...
Вот только... Какое насекомое так кусается, чтобы кожа в наждак превращалась?
Пациентки мои, тоже можно потерпеть, но.
Они, когда «выключаются», плюются, полностью теряют контроль, глазные яблоки ходуном, да. Поэтому заранее легко определить, когда это начнется, и можно успеть привязать. Жана связывать тяжело, с женщинами легче. Когда ребята собирались на Сосновую, хохла сержант Нильс хотел наручником пристегнуть к трубе. Он так раньше уже с ним делал, а Жан очень злился, и директорша Маркеловна тоже, у нее шпильки отобрали и ножнички маникюрные. Вот уж я посмеялся вдоволь, когда змея белобрысая шипела. Она себя в зеркале не видит, уродина. Нетактично, я согласен, нетактично и недостойно медика ронять подобные эпитеты, но. Не стоило ей оскорблять Нелю. Она обозвала Нелю старой обезьяной, да.
Теперь у самой рот набок ползет. Это говорю я, врач, хе.
Очень скоро мы начнем убивать друг друга.
Некоторые, впрочем, не доживут до светлого праздника каннибализма. Те, кто утром мирно спали по обе стороны Березовой и проснулись от стрельбы. Эта категория оказалась самой тупой. Именно проспавшие рванули в деревню или на станцию. Они так и не поверили нам про розовых и белых.
Большинство из беглецов погибли, даже не дотянув до опушки. Не в ту сторону торопились, хе.
На Сосновой уцелевших не нашлось, кроме колясочной больной. Есть, есть лишний повод усмехнуться в ответ на гримасу создателя, хе. Нашел Господь, кого уберечь. На Сосновой погибли практически все, даже в тех домах, что уцелели среди минаретов. Дед твердил, как молился, что в случае с Катей налицо очередной феномен. Девочка в кресле сидела на террасе второго этажа и непременно должна была погибнуть от стекла.
А почему непременно, хе. Что мы знаем, кто мы такие, чтобы рассуждать, да...
Она видела стекло. Она видела, что стало с папой и мамой. Родители завтракали напротив. Когда стекло прокатилось, от взрослых остались оторванные кисти рук и больше ничего, даже крови не было. Малышка дотянулась до сотового и позвонила в милицию. Сержант Саша-Нильс твердил, что она жива, что ее необходимо вытащить.
Ложь во имя. Ложь во имя себя.
Ох, как я смеялся, выволакивая на себе малышку, после всего что случилось. Я смеялся, когда узнал истинную цель похода. Истинная цель, хе. В доме прокурора водилось охотничье оружие.
А у сержанта Саши почти не осталось патронов.
А про стволы мне, захлебываясь от гордости, доложил генерал Томченко; доложил по пути тихонько, не при всех, чтобы ненормальные вроде Комарова или Жана не услышали. Эти не услышали, они второсортные, хе. Опять же, они второсортные лишь потому, что чуть раньше начали сходить с ума. Милое дело...
Он жутко гордился, что разработал столь хитрый план, наш стратег, наш гений военного искусства. Не могу не признать, план гениальный, достоин Ганнибала и Суворова — захватить три старых охотничьих ружья ценой гибели всего отряда, хе... Старый маразматик, ублюдок. Если бы я догадался раньше, подарил бы ублюдку мою гранату без чеки.
Это говорю я, врач.
Впрочем, буду последователен. Деду я обещал вести летопись последовательно, не забегая вперед.
Генерал Томченко, оказывается, к Катиному отцу захаживал, выпивали вместе, и видел сейф с охотничьими ружьями, целую коллекцию видел. Только он знал, как отыскать потайную оружейную. Якобы дверь скрыта за мебелью, хе. Конспирация... На Березовой ребята переворошили все дома, но ничего подходящего не нашли. А Томченко все время напирал на необходимость вооружиться.
Так что Катеньку мы спасали попутно. Молодые захватили ломики, чтобы вскрыть сейф. Генерал, как бы в шутку, спросил Нильса, выдаст ли тот лицензию на ношение. Раду расшумелся, что все взрослые мужчины должны носить оружие. Короче, у них составился клан, или скорее — заговор. Еще участие принимал Валя, вахтер наш, и дагестанец этот седой, шабашник. Муслим, кажется. Но Муслим остался прикрывать Деда. Вернее сказать — не Деда, а воду, на которую могли покуситься беспринципные товарищи. Стратеги, хе...
Кстати, кто мне внятно пояснит, что есть беспринципность в нашем случае? Беспринципность — это когда пьешь ничейную газировку, украденную из чужой дачи? А кто тогда человек с принципами, кто тогда эпохально честен? Тот, кто последнюю воду раздаст старушкам, а сам протянет ноги? Есть о чем поразмышлять, однако. Принципы, честь и совесть — милейшие понятия, но для иной системы координат. В новой системе координат мужчинам нужны ружья, хе...
О девочке на коляске никто не вспоминал.
Мне после уже рассказал сам Нильс, когда раненый лежал. Наверное, его совесть замучила, а исповедоваться было некому. Он посмеялся еще, хотя больно смеяться было, что, мол, гордыня обуяла, партию составить хотел. Составил партию, молодца!
Обхохочешься, я вам скажу! Генерал и сторож Валя не хотели иметь дело ни с Муслимом, ни с Раду. Томченко чуть ли не зубами скрипел. Он уговаривал Нильса, что приезжим шабашникам доверять нельзя. Тогда Нильс генералу сказал: «А я тоже приезжий, что теперь? Честные люди только у вас в квартире водятся?» Генерал приосанился, штаны пижамные подтянул и говорит: «Уж в моей квартире-то все честные, слово офицера!» На «слово офицера» и Нильс, и Валя засмеялись, а Валя сказал так: «Про покойников негоже говорить плохо, но я бы с вашим приятелем — прокурором в одном поле не присел!»...
— Вообще-то я молдаванам этим тоже ни на грош не верю, — запел новую песню Валентин. — Напустили их в поселок... Тут и кражи случались, и всякое...
Мне было странно, что генерал цеплял Раду. Он ведь солдат. Я сам солдат, я не улавливаю разницы. Я сказал им: «Ребята, я разрезал несколько сот, а может быть, тысячу человек. Разрезал вдоль и поперек, я это умею, дьявол вас побери! И никто, слышите — ни один не имел внутри квадратное сердце или шестеренку вместо желудка! Дьявол вас побери, все они, тысячи, были внутри одинаковые, белые, черные и желтые, афганцы, хохлы и чечены, хе...»
Молдаванин только пыхтел, как буксир под парами, но помалкивал. Я подобный типаж давно изучил. Он действительно напоминает паровой котел. Огромный такой, добрый, с клешнями-руками, и беззащитный. Таких вечно обсчитывают, таким недодают зарплату и считают недотепами, но.
Но в какой-то момент котел может не выдержать давления, и тогда — берегись! Лопнет и всех раскидает...
Одним словом, кое-как экспедицию собрали, хотя идти следовало совсем в другую сторону. В результате мы потеряли еще один день. И не одну жизнь, но разве мы умеем ценить чужие жизни?..
Мы не подобрали, мы купили старые ружья. Да уж цена оказалась высокая... На Сосновой нам встретилось такое, что у самых смелых разом пропало желание поодиночке бежать на станцию. Зря мы не взяли с собой Комарова. Первые четверть часа мы крались вдоль заборов и никого не приметили, пока не добрались до проулка, ведущего к Сосновой аллее.
В проулке, в двух шагах от Катиного дома, мы нашли оторванную ногу. Вначале одну ногу, потом еще и еще.
Маленькие ноги. Не совсем маленькие, но детские. В шлепанцах и сандаликах.
У жены генерала застучали зубы, а я ничего особенного не почувствовал. Конечно, разве хирург способен чувствовать чужую боль? Я глядел на ноги с какой-то странной пустотой в голове, без страха, без паники, а словно бы вспоминал что-то важное, подходящее к моменту. Мужики озирались во все стороны, Валентина буквально колотило; его ружье так и плясало. Я смотрел на ножки и думал, что, не дай бог, Валя пальнет. По нам же и попадет.
Но стрелять было некуда. Слева — глухой забор и справа, а впереди — поваленные ворота, за воротами — красивый кирпичный особнячок. Я силился и не мог припомнить, кто же из соседей тут жил. Слишком многое поменялось вокруг, стерся привычный ландшафт…
Что-то там было не так, в особнячке, я не разобрался. Просто отметил некоторую неправильность и отключился, полно других дел наметилось, поскольку. Десятка полтора детских ножек валялись впереди, прямо у нас на пути, на блестящем покрывале паркета. Кровь из них почти не вылилась, и мухи не кружили. Милое дело...
Нам необходимо было пройти именно здесь. Слева и справа серые минареты вгрызались в Сосновую аллею, нависая черными тенями на фоне фиолетового неба. Только здесь оставался нетронутым узкий проезд. Надо было решиться и пойти между валяющихся как попало детских ног. Я различал на ножках мелкие царапины, родинки и белые квадратики пластыря.
Валентин перегнулся пополам, его рвало желчью. Жена генерала пряталась за мужнюю спину; ее зубы стучали с таким звуком, словно поблизости работала газонокосилка. Я даже не сразу сообразил, что же так стучит. Раду шевелил белыми губами; то ли молился, то ли богохульствовал. До дома прокурора нам оставалось совсем немножко, от силы стометровка. Наконец генерал каким-то образом успокоил супругу. В бурлящей тишине раздавалось лишь сиплое дыхание. Если не дышать, слышно, как тихонько бурлит из леса; мы живем на крышке бутыли с газировкой, хе.
— Может, обойдем? — нерешительно предложил генерал.
— Они попали под стекло, — Валя вытерся рукавом, он уже смотрелся гораздо лучше. — Я хочу сказать, на малышню никто не нападал. Они попали под волну...
— Да, раны запеклись, — Саша-Нильс кивнул облегченно, будто смерть от стеклянной волны была чем-то приятным. По мне — так ничего приятного нет, когда испаряется половина туловища, хе.
Никто не в состоянии объяснить, куда проваливаются части тел. Как-то нетактично говорить про людей. Например, козленок; козленка все видели, и то, что от него осталось в «нашем мире», мы скушали вместе. Дед выдвинул теорию о пространственных «карманах», образующихся от столкновения антиматерий...
Нет, вы послушайте музыку слов! Можете обозвать дерьмо «фронтом управляемой антиматерии», от этого оно не перестанет быть дерьмом, хе!
Зато я вспомнил, да. Я вспомнил, где видел эти ножки, носочки, тапочки, или почти такие же, но в нормальном состоянии, вместе с головками, спинками и прочими частями тела. На восточной стороне озера Белое процветал маленький лагерь, от элитной школы. Иногда они выползают в походы, это смотрится довольно смешно. Одно название «поход», на самом деле они бредут гуськом, только по хорошим дорогам в окружении нескольких педагогов. Взрослые трясутся над мелкими, как наседки; наверное, родители деток сразу повесят за ноги, если с чадом что-то случится. Купаются они в специально отрытом «лягушатнике», в лес детей не пускают — там же клещи, комары и коряги! Вокруг стены, окружающей Сосновую, тянутся фантастические заросли крапивы, поэтому отважные скауты частенько срезают и топают прямо по территории поселка. Охранники их не гоняют. Не гоняли, хе, все в прошлом.
Детки шли в поход. Отряд октябрят, вот так.
— Я дальше не могу, не могу, не могу! — как заводной медвежонок, задергался Валентин. Я встречал этого седеющего солидного дядьку сотни раз, когда он с овчаркой обходил территорию, и в жизни не предположил бы в нем склонности к истерикам.
О, как мы мало знакомы с истинным «я»! К примеру, трусливый Белкин бросил в темном подвале жену. То есть не совсем так, о нет! Напротив, отважный супруг не позволил приболевшей супруге сопровождать его в рискованном предприятии. Он один храбро ринулся навстречу опасности, он перевязывал раненых, успокаивал нервных, он исполнял профессиональный долг, хе.
Он втайне мечтал, чтобы жена умерла до его возращения.
Сержант милиции, хе, был такой фильм. Наш сержант толково руководил подразделением. Победным маршем, не отвлекаясь, мы достигли хижины прокурора. Милое дело, а еще говорят, что у нас судейским мало платят, хе. Дом стоял на краю. Я хочу сказать — на краю земли обетованной, на краю великой черепахи, да.
Как еще передать впечатления?
Свинцово-серые, стекающие в антрацит, стекающие в матовый мрак, пещеры и заросли, бамбуковые дрожжи до горизонта. Только горизонта нет, скушали горизонт, хе. Теперь здесь заканчивался панцирь великой черепахи, и я слышал это.
Мы все слышали это, стоя перед восхитительной витражной дверью с бронзовым колокольчиком. Шуршала материя нашей старушки-планеты, шуршало перемолотое, переваренное естество ее, осыпаясь за край. Очень тихо следовало стоять, не дышать, тогда волосы вставали дыбом. Самое страшное, хе.
У дверей прокурорского коттеджа я вдруг отчетливо разглядел всю смехотворную подноготную нашего положения. Очень может быть, сказал я себе, что это семена. Да, очень похоже на семена. Несколько чрезвычайно вредоносных семечек залетели на матушку-землю, проросли бетоном, медведями и прочей гадостью. Им тут вольготно, сытно, вкусно. А людишкам скоро не понадобятся ружья, им даже кислорода не оставят. Его в атмосфере и так все меньше и меньше...
Сержант толкнул дверь, и мы вошли.

22

ДЕДУШКА ДЕТКАМ КУПИЛ АНАНАС,
ЭТО БЫЛ СТАРЫЙ ГЕРМАНСКИЙ ФУГАС...

... Мы почти подготовились к походу. Зиновий раздобыл офицерский кортик и пистолет. Пистолет, конечно, одно название, пугач. Я могу похвастаться банкой с персиками, двумя банками шпрот и целым ананасом! Да, удивительно, но ананасу ничего не повредило, мы съедим его на десерт... Зато дети припрятали несколько банок консервов, маленькие жулики, и раздобыли воду. Да, черт подери, почти четыре литра дистиллята из гаража! Кто бы мог подумать, там десять раз прошерстили, а дистиллят прятался в банке с надписью «масло»...
Эту воду заберут только через мой труп...
Впрочем, следует излагать по порядку, я снова сбиваюсь. Очевидно, распыленные в атмосфере добавки действуют, как легкий наркотик. Две женщины вообще не встают, впали в транс, бормочут и смеются. Поголовно все скинули обувь, пальцы ног не помещаются. На каком-то этапе пальцы прекратили рост, хоть это радует. Доктор Белкин угрожал гранатой всем, кто посмеет обидеть его супругу. Теперь, когда его супруге уже никто не сумеет нанести вред, я радуюсь хотя бы тому, что внешние изменения протекают у всех примерно одновременно.
Сегрегации не произойдет. Никто не обзовет соседа «чернозадой обезьяной», или еще как. Я вынужден пользоваться лексиконом Жана Сергеевича.
Незаметно деградирую. Литературным языком все тяжелее выражать мысли. Чернозадые мы потому, что цвет нашей кожи никак нельзя обозначить словосочетанием «сильный загар». Бледнолицые стремительно превращаются в краснокожих, у блондинок корни волос стали цвета красного золота, темноволосые также рыжеют. Антонина, доселе слепая старушенция, вполне сносно читает и самостоятельно добирается до отхожего места. Подружки следят за ней, выпучив глаза. Кстати, нам повезло с туалетом. Отчим Элички выстроил во дворе сарайчик для гостей, с туалетом типа «очко». В отсутствие воды домашние удобства пришлось заколотить досками.
Впрочем, эпидемий мы можем не бояться. По крайней мере, тех эпидемий, что угрожали немытому человечеству неделю назад. Нет ни мух, ни прочих насекомых. В предельно сухом, жарком воздухе царапины затягиваются за несколько часов. Я случайно поранил себе ногу, когда измерял длину пальцев; кстати, восемь сантиметров. И язвы на спине ведут себя странно. Не болят и не разрастаются дальше.
Чернозадая обезьяна. Скорее, краснозадая.
Автор сих корявых строк выглядит смешнее прочих. Пока еще я седой, но буйный рост рыжей подпуши на макушке уже не спрячешь...
Черт возьми. Меня прервали, ритуал раздачи воды. Хорошей воды, настоящей, оставшейся от времен христианства и демократии. Настолько ответственное дело, что просыпаются все, даже умалишенные... Я и сам слегка слабоумен, ха-ха... Перед тем как произнести длинное предложение, собираюсь с мыслями.
Так о чем я? А, об их идиотской вылазке. Жан Сергеевич сказал, что бинокль Валентина слабоват, но в него видно, как розовые шары летают далеко над лесом. Их много, и ни разу, пока он следил, «гирлянды» не кидались к земле. Казалось, им просто некого атаковать.
Мы так думали тогда. Мы сильно ошибались.
Художник Дима предположил, что если выйти группой, то можно найти способ ускользнуть от шаров. Двое будут все время следить за небом, а остальные — за возможным появлением медведей. Тут встрял сержант Комаров. Комарову было недостаточно предыдущих смертей. Ему было недостаточно, что не вернулся никто из ушедших на станцию. Кстати, про тех, кто ушел на станцию...
Вот так, я стал забывать целыми кусками. На станцию ушли пятеро или шестеро из тех, кто отсиживался в коттедже Зинчуков. Молодые ребята и девчонки, горячие головы, такие же нетерпеливые, как Жан и наша молодежь. Они нас не звали, и об их походе мы проведали гораздо позже, от тех, кто остался в доме. Остались две сестры Харитоновы, обе в возрасте. Я их тоже вписал в общий список и, несмотря на возражения, добился, чтобы они перешли в наш коттедж. Забавно было наблюдать, как в первый день обе сестры, Люда и Лидия, сокрушались, что не покинули укрытие вместе с молодыми ребятами. На второе утро их энтузиазм угас, а после они, уже не скрывая, благодарили бога, что не отважились уйти.
Возможно, они проживут чуть дольше. Как и все мы.
Сержант Комаров тоже знал, что шестеро не вернулись. Надо попытаться добраться до райотдела, нудил сержант, там есть оружие, хороший бинокль и вода. И телефон. И вообще, сколько можно торчать в подвале, как крысы? Комаров был прав, что в подвале нельзя провести жизнь, но к вылазке следовало готовиться. Однако меня не слушали, зато слушали блондинку Тамару, завернутую в одеяло. Она не могла ни спать, ни есть и все твердила, что провода задушат нас во сне. Провода никого не душили, и Тамаре никто не верил, пока Нильс не отправился спасать дочку прокурора. Мы же про нее совсем забыли, а девочка не могла вылезти из инвалидной коляски...
Мне неприятно писать такое, но лучше бы девчонка умерла с голоду.
Черт побери, я снова сбиваюсь с мысли на мысль. Голова работает отвратительно, плюс жара, плюс давление. Комарова послушали, после того как мы похоронили Марину Анатольевну, никто не знал ее фамилии, славная женщина. Была ее очередь дежурить наверху, в паре еще с одной дамой. Поднялась по лесенке и упала: кровоизлияние в мозг.
Так вот, ситуация обострилась. Как только Саша-Нильс и Валя с дробовичком покидают коттедж, дисциплина падает, возникают свары, практически без повода. А после того как люди послушали старшего сержанта Комарова, нас стало гораздо меньше. Из этого не следует вывод, что я сумею спасти тех, кто еще жив. Старому дурню поздновато спасать человечество, однако я попытаюсь спасти тех, кто этого достоин.
Ведь наши шансы гораздо выше, чем раньше. Мы попробуем выжить. Хороший вопрос, кстати: а кто достоин, ха-ха...
В течение трех суток прокатилось шестнадцать стеклянных «волн». Я имею в виду наши «старые», обычные сутки. Потому что сиреневое солнце восходит каждые два часа с минутами. Я полагаю, что Зиновий прав. Именно столько длятся сутки на той планете.
На той планете, где должны расти цементные поганки и где из люков вылезает всякая мерзость...
Мы с Зиновием слишком поздно спохватились, что надо не только считать, но и все записывать. Записывает девочка, она молодчина. Эля не струсила, поднялась наверх и принесла несколько блокнотов. Ее никто не заставлял, девочка проявила качества истинного журналиста. Язык не поворачивается так говорить, но благодаря ей у нас сохранились последние предсмертные письма тех, кто погиб.
Опять начинается боль в висках, это давление. Сохранилась упаковка андипала. Сейчас придет смена дежурных, и можно будет поспать. Мне надо успеть рассказать о первых часах, потому что это важно. Это летопись. Кроме того, если со мной что-то случится, если жара доконает мои сосуды, люди должны знать маршрут, которым мы пошли.
Первая вылазка, н-да...
Не прошло и часа после того, как над нами прокатилось стекло. Девочка принесла бумагу, зажгла фонарик. Я предложил всем назвать свое имя, возраст, записаться, чтобы не возникло путаницы. В известном смысле, я оказался самым подготовленным к катаклизму, я ведь ехал в Питер, когда все началось. Паспорт с собой, часы, зажигалка, ножик складной, деньги...
Хотя кому теперь нужны деньги?
Тем не менее, я видел тех, кто над ними продолжает увлеченно трястись. Товарищ Мартынюк, к примеру. Товарищ Мартынюк не стал записываться в общий список, он протолкался к нам и сообщил, что пойдет в город один. Раз милиция не в состоянии обеспечить элементарный порядок, он найдет тех, кто это сделает с лучшими результатами.
Старший сержант Комаров сидел в углу на корточках и ничего не ответил. А Нильс обиделся и вознамерился стукнуть депутата затылком о трубу, женщины ему помешали. А подружка депутата, секретарша, была совсем никакая, ее стошнило несколько раз. Мы так и не смогли добиться, как же ее зовут, а, тут Мартынюк обнаружил, что секретарша посеяла его портфель с макулатурой. Он так разорался, что Нильс снова полез драться. Тут даже Жан Сергеевич встрял и велел депутату «заткнуть хлебало».
Откровенно говоря, меня совсем не обрадовало, что Жан очутился с нами в одной компании; он тяжелый, недобрый человек и порядком измучил меня в лесу. У меня словно в груди заныло, когда его увидел. Так и почуял, что добром не кончится.
И не кончилось.
Тамару мы в одеяло завернули, несчастную эту блондинку, что в одном халатике прибежала, ноги все порезала. Врач Белкин потребовал воды, чтобы промыть ей раны, но тут девочка удивила всех. Эля — молодец, она первая сказала, что возле холодильников надо установить дежурство. Она же первая сказала, что воду следует беречь и ни в коем случае не пить бесконтрольно. Вначале ей не поверили, тетки начали кричать, что обойдутся без подачек, что как-нибудь напьются в другом месте, но вскоре кто-то вернулся от колодца.
Вода в колодце превратилась в камень. И во всех остальных колодцах тоже. Эля полила доктору из канистры, и женщины разом вскрикнули. Упавшие на пол капли воды превратились в камешки, а струйка тоже застыла, как будто выкованная из прозрачного металла. Мы стояли вокруг, и никто не решался прикоснуться к каменной воде.
Первым отважился Муслим. Он вообще активный мужик, живчик такой, и рук замарать не боится. Попросил у Эли кувалду и несколько раз саданул по застывшей воде. От таких ударов раскрошился бы металл, но с теплым льдом ничего не случилось.
Тогда я впервые подумал, что Оно меняет молекулярную структуру материи. Причем методами, до которых земной науке еще тянуться и тянуться. Ника кого отношения к разработкам Пентагона наши приключения иметь не могли. Я никому не сказал ни слова, только вечером поделился с Зиновием. Я подумал, что не вправе раздувать панику. Тем более что среди тех, кто еще способен был соображать, восторжествовала военная теория. В гараже, в центре кружка заплаканных женщин, разглагольствовал седой дядька в пижаме; в полумраке поблескивали его золотые коронки. Выяснилось, что он записался, как генерал Томченко, то ли танкист, то ли зенитчик, туману напустил немало, но, как ни странно, народ начал успокаиваться. Уже после дебатов этот Томченко мне подмигнул, мокрый весь, волосы слиплись, и я подумал, что мужик молодец. Он убедил народ, что мы попали в центр военных маневров и присутствуем на испытаниях секретного оружия. И ничего опасного не произойдет, скоро все разъяснится; якобы он видел тайные документы в Генштабе, еще когда служил.
Только что на наших глазах погибали женщины и дети, но ничего страшного не происходило. Всего лишь не совсем удачные маневры. Генерала послушали и постепенно успокоились. То есть не окончательно успокоились, из подвала выходить боялись, но кое-что изменилось. У нас потихоньку начал налаживаться быт. Принесли свечи, разделили консервы и хлеб, женщины натянули веревочку, разделили подвал покрывалом. Кто-то организовал связь с соседним домом, с засевшими там соратниками по несчастью. Тут-то и выяснилось, что шестеро сбежали на станцию в поисках лучшей доли.
Кто-то отважно сопровождал Элю наверх, на кухню, кто-то устраивал постель для детей. Плакали, но как-то потише. В основном сконцентрировались вокруг женщины по имени Наташа, у которой погибли сыновья. Спорили о радиации, спорили о синем солнце. Я видел, что долго они так не просидят, что очень скоро люди начнут рваться наружу. Неусидчивый Жан Сергеевич, несмотря на разбитую голову, бегал от окошка к окошку и активно агитировал мужчин на вылазку. Я попытался ему напомнить, чем закончилась его поездка на машине по лесу, но Жан уже командовал. Я понял — это один из таких людей, для которых не существует обстоятельств.
В тот день они едва не перестреляли друг друга.
— Жизнь налаживается, — подмигнул мне генерал Томченко. — Главное — не дать бабам снова впасть в панику. Особенно вот этим кликушам. — Он незаметно указал подбородком на группу издерганных потных женщин предпенсионного возраста.
— А что вы предлагаете? — взвился сбоку депутат, — Снова скрывать от народа правду?!
При каждом слове от него разлетались капли пота и поднимался ветер. Электричества не было, свечи густо чадили, сгорбленные тени людей раскачивались на шершавых стенах.
— Да какую правду?.. — поморщился генерал.
— Кто со мной в Поляны? — громогласно взывал Жан Сергеевич.
— Мужчины, так и намерены отсиживаться? — встав в позу Родины-матери, вопрошала старушка в шортах и панамке.
— Вначале мы выйдем и проверим уцелевшие дома на Сосновой, — принял командование Саша-Нильс. — Наверняка там есть те, кто нуждается в помощи...
— Я иду! — выступил вперед Раду, строитель-молдаванин. Под этим именем он записался.
— Идиоты! — отчетливо произнес Жан. — Там никого нет, всех сожрали!
— Там остался ребенок, дочка Завилевых, — возразил генерал.
— А-а, колясочная! — протянул кто-то из темноты. — Нам только ее не хватало...
— И так повернуться негде!
— Совсем сдурели, всех рахитов сюда тащат!
— Привезешь колясочную сюда — сами выкинем!..
— Кто сказал? — Нильс оскалился на кликуш и на мгновение стал похож на оборотня.
— Тупо просто так ждать... Ждать действительно бесполезно, — тихонько рассуждали двое парней в пижамах.
Они нервно выдыхали дым, стоя у лестницы, ведущей наверх, вооружившись ломами, и убеждали скорее себя, чем окружающих, что надо набраться храбрости и выйти. Их жены застыли рядом, как запасные в почетном карауле. Одна плотная, в красном изодранном сарафане, вторая, напротив, тонконогая, чем-то похожая на циркуль. Тонконогая перекрикивалась через двор со знакомыми, которые прятались в соседнем доме.
Ко мне сквозь толпу пробился Зиновий.
— Алексей Александрович, там просека сохранилась, можно попробовать...
— Где просека? — Я не сразу понял, о чем он толкует.
— Да справа же, от озера, — нетерпеливо зашептал мальчик. — Мы за ветками ходили, я посмотрел. Проволока на просеку пока не залезла; если повезет, то до самого Белого доберемся. Только можно Эля с нами пойдет?
Мне стало смешно. Я хотел сказать резкое «нет», а потом подумал: какого, собственно, черта я буду им указывать? Пусть идет девочка. Вместе с Муслимом нас уже четверо...
Не буду отвлекаться... Скоро стало очевидно, что Жана с компанией не удержать. Они беседовали все громче и все смелее выглядывали во двор. Во дворе было тихо, я бы сказал — мертвецки тихо. Сиреневое солнце начинало свой третий восход. Ближайший черный люк у шлагбаума не шевелился. Асфальт готовился закипеть прямо на дороге. Мертвые головки цветов рассыпались пыльцой по черным трещинам в почве. У водостока валялись несколько дохлых кротов; несчастные зверьки до последнего пытались найти воду.
Кровожадные шары не показывались. Серые минареты слегка расплывались в знойном мареве над Сосновой аллеей. В распахнутых окнах недвижимо повисли занавески. Прямо перед калиткой торчала дамская босоножка, застрявшая каблуком в горячем асфальте. Где-то за озером раздавался монотонный гул, словно бы повторялась сложная дробь гигантского барабана, завернутого в ткань. Звук был таким низким, что скорее угадывался ногами, чем слухом.
— Мы только доберемся до магазина...
— Надо посмотреть, что там на озере...
— Там девочка, в инвалидной коляске. Мы ее так и не забрали, — настаивал сержант Нильс. — Надо за ней сходить...
— Не валяйте дурака! — пискнул Мартынюк. — Вы видели, что стало с домами на Сосновой? Живых вы там не найдете!
— Я пойду, только дайте оружие! — рвался в бой Раду.
— А мне надо в город... Простите, но мне надо в город... — как сомнамбула, повторял пестро одетый художник. Дмитрий мне нравился все меньше; косичка на его голове расплелась, на лице появились потеки грязи, взгляд застыл. Кто-то мне, помнится, намекал насчет его наркотических пристрастий, но раньше было как-то недосуг задумываться. Да и какое мне дело до семейства Ливен? Однако в ближайшем будущем Дмитрий мог стать проблемой номер один... Я подумал, что пусть идет с Жаном, пусть бросит тут мать и идет куда хочет. Очевидно, у него кончилось зелье, и не терпится в город. Пусть идет, здесь от него будет больше проблем.
— Огородами лучше... — рассуждал Валентин. — До сторожки бы доползти, там патроны еще...
Мне смешно их было слушать. Взрослые мужики как будто убеждали друг друга в наличии у них отваги.
— Не ходите, — подала голос Эля.
Мужчины точно ждали ее окрика и разом повернулись. Охранник наш Валентин держался за ручку двери, за ним вплотную стояли сержант милиции и отставной генерал с супругой, которая ни за что не хотела отпускать мужа одного. Доктор Белкин вооружился лопатой. Раду мял в огромном кулаке ручку топора и с надеждой поглядывал на автомат сержанта.
— Гена, ты с нами? — окликнул напарника Нильс.
Комаров отвел глаза. На губах его плавала неприятная усмешка.
— Эй, командир, бросай играть в благотворительность! — заворочался Жан. — Пошли вместе в Поляны.
— Не надо... — Девочка обняла себя за плечи и раскачивалась, словно пьяная; видимо, химия, растворенная в воздухе, действовала на нее, как снотворное. — Не ходите, там что-то еще... Я чувствую, там не только медведи...
Я ей сразу поверил. Новое неземное солнце окрашивало ее тонкие ручки и лицо в жуткие сиреневы тона; и без того замухрышка, с уродливо выступающей грудной костью, девочка стала похожа на живого мертвеца. Впрочем, сомневаюсь, что мы выглядели намного лучше.
— Мы не можем сидеть тут вечно, — покачал головой Нильс.
И толкнул дверь.
— Стойте, я с вами! — метнулась жена генерала Томченко.
— Это самоубийство — шататься по поселку! — проворчал депутат Мартынюк.
— Вы чокнутые! — буркнул Жан Сергеевич. У него снова открылась рана на голове, и женщины пытались промокнуть ему кровь платками. — Не хрен бродить тут, искать на свою жопу отвертку. Я сказал вам — двинем сразу в Поляны, а оттуда в Питер! На крайняк, в лесу сосны, а не эта... порнография.
— На Сосновой могли остаться люди, — упрямо помотал головой Нильс. Его пшеничные волосы свалялись и спутались, как грива. — Мы заберем девочку и вернемся. И тогда подумаем, что делать дальше.
Они потянулись наружу, но тут захохотала Тамара Маркеловна.
— Там провода, — сквозь смех произнесла блондинка. — Там провода, они задушат вас всех...

23

МАЛЕНЬКИЙ КОЛЯ ГОНЯЛ НА МОПЕДЕ,
СЛУЧАЙНО ПРОЕХАЛ ПО ЛАПЕ МЕДВЕДЯ...

Мы с братаном с утра пораньше на мопеде на станцию рванули, ну. Чтоб отец не орал. А то он придумает фигню какую-нибудь, типа помогать ему чердак застилать или ограду ставить. Ну, как будто нельзя чучмеков нанять! Толпища их по поселку бродит, в окна лезут, лишь бы халтуру какую срубить. Так нет же, он нас с братаном воспитывает, ну. Надо мной пацаны уже прикалываются, говорят, мол, ты, Зинчук задроченный какой-то, и папачес у тебя чумовой, плантатор, ну. Фигли он тебя пахать заставляет?
А фигли я им отвечу? Плантатор — он и есть плантатор.
Ну, короче, как все было. Договорились мы свалить пораньше, чтобы не работать. Вылезли через окно, откатили технику по росе, ноги промочили на фиг.
Утро — зашибись! Братан, как всегда, по газам, и оторвался, а я сзади плетусь. Когда его видно не стало, я задумал срезать, ну, через распадок. Тропы там толком и нету, но потихоньку на мопеде можно, только толкаться ногами приходится. Зато сразу к развилке вылетаешь, к тому месту, где налево дорога к Белому озеру.
Ну, скатил я в овраг. И тут сверху вмазало.
Вмазало так... Будто рельсой по затылку. Очухался, ну, с листьями, с муравьями всякими во рту. Рожей вниз валяюсь, ни хрена не врубаюсь, что стряслось, и где я вообще... Звенит, булькает в ушах, темно и жарко. Тут меня вырвало, черт его знает, едва не задохся.
Ну, кое-как мозги в кучку собрал, обернулся. Повернуть башку нормально не мог, однако ни один сволочной подонок не стоял позади с палкой. Зато поперек спины на мне лежало бревно. Из бревна торчал острый сук, чуть левее моего уха. Я как этот сук нащупал — чуть не обосрался, потому что повезло офигенно. Маленько в сторону — ну и пишите письма!
Дерево на меня свалилось, прямо на башку. Шишка там выросла знатная, но крови не было. Мокрый мох, черника, ну, жуки дохлые. Как из-под дерева вылезать, непонятно, и сколько времени я под ним провалялся — тоже непонятно, потому что вокруг звенел мрак. В ушах звенело, но не комары. Вообще ни один комар вокруг не летал, хотя раньше от этой сволочи деваться некуда было. Звенело, и еще мне показалось, что земля вздрагивает. Кое-как вывернулся, поискал глазами мопед. Тут он, мопед, только отъездил свое. Рама буквой «зю», бензобак оторвало, педаль загнуло, тросы вырваны... Мне сразу представилось, как папачес будет орать.
— Эй! — закричал я. — Эй, народ! Есть кто живой?! Вроде глотку рвал, а сам себя не расслышал. Ну, потом я ко мраку привык и увидел еще упавшие елки. Я вспомнил, ну, что свернул с тропы и спустился в овраг. Овраг глубокий, как раз между двух дорог, боковины крутые, обалдеть, но и на них густо росли всякие долбаные кусты и елки. А теперь вся эта мутотень была вырвана с корнем, перемешана, разодрана в клочья. Короче, я лежал на самом дне, а сверху накидало сраной древесины, ни вздохнуть, ни пернуть...
Несколько минут, а может, целый час, я ворочался, пытаясь выбраться. Пыхтел, млин, рыл землю, звал на помощь, но чертова елка держала крепко. Сверху шел дождь, не дождь, а настоящий град из колючек и шишек, ну. Долбаные елки или кто они там, роняли иголки, словно их полили кислотой или облучили атомным взрывом. Полный абзац, но я сразу почему-то вспомнил про атомный взрыв...
Одним словом, засада. Я охрип орать и уснул. Вырубился, как пьяный, ни хрена не чувствовал. Но, видать пролежал немало, потому что ноги затекли, а картинка вокруг резко поменялась.
Стало светлее, и сучок не давил больше на шею. Я осторожно покрутил тыквой — вроде не болело. Затем я принюхался и слегка прибалдел. Раньше пахло смолой, клопами лесными, травками, млин, короче, как положено в чащобе, а теперь, млин, воняло кофем. Я задрал башку, поглядел выше елок, а там...
Ночь, типа, только на половину неба. Звезды голимые, ну обалдеть, и красные шарики в вышине бегают. Точно бусинки, ну. Я зажмурился, типа, чтобы зрение восстановить, но шарики не пропали. Полный абзац, я вспомнил, как выпускали в небо шары на празднике города, типа, похоже.
Вот только что сегодня за праздник?
Бревно, что мне спину свалилось, куда-то делось. Кое-как я разогнулся, ощупал себя. Джинсы порвались, рубашка тоже. В глотке пересохло, язык мне казался куском наждака. Я разевал пасть, как немая рыба, но мог только хрипеть. Наверное, начался пожар, иначе какого хрена так жарко? Куда делось бревно? Его будто кто-то подвинул на метра три вперед. Я слегка опух от такого вывода, своим глазам не поверил, но против правды не попрешь.
Я ж до того не встречал, чтоб деревья сами ползали. Долго пробирался среди поваленных стволов. Периодически, когда позволяли торчащие вокруг колючие ветки, я поднимался на ноги и кричал. На небе творилась полная шиза, то проносились абсолютно черные тучи, то все становилось сиреневого цвета, то вдруг впереди запылало лиловое зарево. Пожара не было, но рожу напекло так, что кожа начала шелушиться.
Ну, я врубился, что случилась какая-то херня, а может — война, и звать людей — бесполезняк, только связки посадишь. Хреново было еще то, что со дна оврага я не видел творившегося наверху. Здоровенные мохнатые елки попадали сверху, превратив овраг в блиндаж.
Я снова падал и снова спал. Просто устал продираться до такой степени, что свалился. Спина болела зверски. Может, позвонок повредил, или мышцу какую порвал... Руки и харю ободрал давно до крови, новые царапины слоились поверх старых. Мне даже по фигу было, найдут меня люди или медведь. Обидно только, что папачес не искал, а на него не похоже. Мать пинками погнала бы его, чтоб меня искал. Да и пацаны наши, млин, непременно кинулись бы. Как же, развлекуха!
Наконец я выбрался, овраг закончился. Тут я упал на спину, на горячую, как сковородка, землю, и взвыл. Ну, забыл, что спина ободрана, дурень..
Лежал и пялился вверх, как придурок, слушал булькание. Булькало и шипело, точно варилось что-то неподалеку. Я уже ничего не соображал, стал как голимый шлакоблок. На небе крутились звезды, а в лесу было светло, полный абзац! И в сизом, сиреневом свете торчали впереди обглоданные, оборванные верхушки деревьев. Они обломились, как спички, но не все лежали, как раньше, многим удалось выстоять. Я вспомнил, как по ящику гнали передачу про наводнение в Азии. Там так же торчали голые стволы пальм, только здесь не было воды. Елки и сосны торчали, млин, как порванные пальмы после цунами.
Я сдуру вспомнил про воду и понял, что зверски хочу пить. Потом снял с руки разбившиеся часы и выкинул. Перекатился на живот, поглядел впереди себя, и меня снова потянуло на рвоту. Потому что с долбаной сосны текло вниз багровое. Я даже не сразу врубился, но желудок врубился раньше меня. Я хочу сказать — мне раньше по хрену было, кровь там, или что. Ну, млин, ясное дело, что неприятно, но не так, как сейчас.
Я валялся прямо под елкой. Верхушка была обломана, словно кол, а на ней, насаженный животом, висел мужик. Я этого мужика впервые в жизни видел, но нарочно подполз поближе, чтобы разглядеть. Не без вопросов, мужик незнакомый! Причем кони бросил он давно, может, час назад, а может — сутки, но кровь пока текла. Мужик висел рожей вниз, и видуху имел такую, ну, словно перед смертью конкретно заплющило... И не только одна эта елка обломилась верхушкой, рядом стояло до фига таких, правда, без проткнутых мужиков.
У меня заклацали зубы, не унять.
Тут я оглянулся второй раз, уже помедленнее, мало ли что. И окончательно врубился, что пролежал в долбаном лесном ущелье несколько часов. Ну, абзац! Я четко помнил, что выехали мы с братаном чуть рассвело, не позавтракав. Мать как раз собиралась пирог офигенный испечь...
Ну дела, сколько же я провалялся?
На всякий пожарный я проверил карманы. Ни фига не пропало... Сижу, такой, как полный чудак, под трупом, на коленях, ботинок улетел, тру башку и нюхаю собственную блевоту. Короче, худо было, чуть сам в свежачка не сыграл. И главное, часы, зараза, сломались, ни телефона, ни жилья поблизости...
В поселке что-то стряслось.
Наконец, я сказал себе — ну, фигли киснуть? Поднял жопу и пополз вверх, по косогору. Пока полз, заметил еще кое-что. Трава пожухла, стала как солома, и чем выше я выбирался, тем горячее становилось. Я полз на четвереньках и все оглядывался на жмурика на сосне. Чувак висел пузом вниз, ровно, свесив ножки, и за мной не гнался...
Но полный абзац начался, когда я выбрался на тропинку. Во-первых, то, что мне показалось ночью, оказалось еще вечером. Вот теперь снова конкретно начало темнеть, и я малость припух, что поехал без зажигалки и без спичек. Во-вторых, елки и прочая зеленая срань росли от меня только справа, а слева...
Слева, млин, лежала картинка для обкумаренных. Там было пусто, как у меня на коленке, сплошняком черное пожарище. И посреди пожарища валил дым, и что-то шевелилось, похожее на водоросли, растущие вверх. Ясен хрен, так не бывает, чтобы водоросли росли вверх, я же не дебил, чтобы такого не понимать. Короче, я решил пока с тропы не слазить, а пойти назад, к поселку. Ну, про станцию я уже забыл, да и про братана тоже. Вроде идти назад было не так стремно, только все жарче становилось.
Базара нет, сказал я себе, на нас грохнулась ракета.
Я так брел вдоль тропы и повторял себе, что все зашибись, уж не знаю, сколько времени, пока в завал не уперся. Даже не так, сперва стало горячо, просто невыносимо, ну. Тогда я, мать его так, скинул рубаху, замотал рожу, чтобы дышать. Но все равно, глотка пересохла, а температура не падала. Я уже решил, что дальше не пойду, и тут обжегся. В сумерках ни хрена не рассмотреть; руки растопырил — на ощупь вроде пенопласта или пемзы...
Обе ладони обожгло так, что на метр подскочил!
Все, сказал я, прибила меня эта фишка, я домой хочу! И только сказал, как начало светать. Ну точно, гадом буду, посветлело, а как посветлело, я мигом забыл обо всех, млин, принятых решениях.
Потому что, оказалось — я шел вовсе не к поселку, а опять к станции, только станции впереди не было. Тропа упиралась в офигенную дымящую воронку, может, метров тридцать или больше, а дальше была еще воронка, а слева и позади — озеро Белое, ну. Озеро узнал по мосткам на том берегу и черепичным крышам с флюгерами. То есть умотал я к чертовой матери отмахал километров десять или больше...
Вот засада, полный абзац!
Путь к отступлению мне перекрывали заросли из ржавой колючей проволоки. Эдакие кусты, типа шиповника, но без цветов, здоровые, метра по два высотой, и перепутаны так, что хрен пролезешь. Я в натуре, не видел ни одной лазейки. Везде острые кусты. Вперед тоже пробраться было нелегко. То, обо что я обжег ладони, в натуре оказалось похожим на пенопласт или на серую пемзу. Оно бугрилось и шипело, настоящая гора из колючей пемзы, огибающая воронку в земле.
В ноздри шибал приторный какой-то запах, но блевать мне уже было нечем.
Там дыра, понял я. Охренительная яма, куда упала ракета. Только громадная эта яма изнутри не черная, а светло-серая. Похоже на то, как будто саданули кирпичом в тазик с гипсом, и гипс расплескался по краям. Я стал думать, откуда в лесу котлован с гипсом или цементом, но ничего умного в башку не пришло.
Справа что-то промелькнуло. Так быстро, что я не успел заметить. Вроде бы зеленое, и вроде бы длинное, но при синем освещении за точный цвет поручиться было нельзя. Я стал следить за неровным откосом пемзы вокруг воронки и тут увидел корову. Корова тоже болталась, наколотая сразу на две здоровенные ветки. Я вспомнил мужика, наколотого на сосну; лучше бы не вспоминал. Но, млин, по крайней мере, стало ясно, что чувака никто нарочно не протыкал. Чувак, как и корова, прилетел по воздуху и слегка неудачно приземлился, ну.
Короче, мне охренительно повезло очутиться в овраге.
Я уселся на вырванный из земли пень и задумался. Вперед или назад, куда топать? В натуре, никто не подсматривал; мне хотелось пожалеть себя и заплакать. Но я себя пересилил, я сказал себе, что если не сдох в первые минуты, стало быть, это не радиация, может, и не ракета. Я не плакал давно, и теперь из-за какого-то сраного, млин, взрыва точно не зарыдаю.
Я старался не думать о маме, но это плохо получалось.
Я снял с рожи рубаху, оторвал рукава и обвязал ладони. Надо же было как-то взобраться на край этой цементной ямы! Я выбрался, хотя зубами скрипел, а кожа потом на пальцах несколько дней нарастала. Я выбрал дорогу вперед!
Ублюдочное лиловое небо, ублюдочные черные тучи, и солнце, больше похожее на сизый фингал. Впереди, за горячим пемзовым отвалом, дымила офигительная трещина в земле, а на дне ее лежала эта самая боеголовка. Ну, то есть, ясный хрен, что это была совсем не боеголовка, но не каждый же день с ними встречаешься.
Я тихонько прошелся по раскаленной пемзе, но долго по ней ходить было нельзя, ступни жгло, как на сковородке. Наконец, я нашел толстый ствол, упавший прямо на отвал, выбрал местечко попрохладнее и приземлился. Надо было как следует прикинуть, во что я влип.
Деревья валялись, будто их захреначили косой, маленькие и большие, неизвестно, как далеко. Озеро Белое меня откровенно напрягало. До него было метров сто, но я никак не мог рассмотреть, что творится с водой. Воду словно присыпали пеплом, она не шевелилась, даже малейшей ряби не замечалось. Я спросил себя, хочу ли я сбегать по бурелому к берегу, слегка освежиться, и ответил — ну его на фиг! Даже учитывая, что зверски хотелось пить.
Вода в озере не рябила, зато зарябило кое-что другое. Я замер на упавшей сосне, как приклеенный, даже пятки повыше поджал. Ну, если бы мне рассказал кто другой, даже папа, не поверил бы. А тут... оставалось не верить собственному зрению. Весь этот бурелом, вся шняга, мешанина из веток, листьев, пней и обломков, прилетевших неизвестно откуда, все это тихонько ползло к воронке. Оно ползло, неторопливо переваливало через край и ссыпалось вниз. Точно, кто-то на небе, обкурившись бог знает каких трав нехотя подметал метлой. Уже не слышно было бульканья, вокруг меня скрипело, хрипело и трещало. Лес перемалывался в стружку, пни волокли за собой верхний слой земли, оголяя замшелые каменные плиты...
И с каждой минутой, мать его так, все больше веток и целых деревьев подбирались к пышущей жаром серой кромке. Падали вниз, ну а там...
Сидел я, такой, глядел вниз и думал, какого черта. Потому что голимому дебилу ясно — никакая это не атомная боеголовка, иначе жопа бы давно пришла. Ну, никакая боеголовка зеленый лес в рыжий не превратит. Она лежала на дне, метров двенадцать глубины, по моим прикидкам. Здоровенная круглая хрень, снаружи похожая на гранату-лимонку, только размером чуть поменьше «Запорожца». Видать, летела не строго сверху, а почти вдоль поверхности, звезданулась, отскочила и уж после зарылась. Зашибенная хрень! Она была похожа на шляпку гриба или на толстую сковороду с прогнувшимся дном.
Да, врать не буду, что я, типа, самый зоркий и засек все в первую минуту. В первую минуту я не засек, но потом рассмотрел наверняка. Эта срань рифленая, черепаха без хвоста, она сломана была. То есть черт ее знает, сломана или нет, но трещина в корпусе имелась. Звезданулась, видать, о булыжник, когда падала, ну...
Когда я снова обернулся к котловану, там внизу вовсю кипел арбайтен.
Только вот ни зеленых, ни красных человечков я не приметил. Из-под брюха рифленой «лимонки» сплошной рекой лезли и лезли длинные зеленые черви. Они вылазили и тут же опять организованно зарывались в почву, они там делали ходы, с такой скоростью, будто лезли сквозь масло. Черви, да не совсем черви. Короче, навроде опарышей, но с колючками, длинные такие, млин, мерзкие ежи. Без глаз, без ртов и лапок. И вообще, хрен поймешь, как они в землю с колючками своими зарывались, и как они им не мешали.
Но колючки — это еще фигня; ни фига не ясно, откуда этих, млин, опарышей столько в «гранате» рифленой взялось. Она же маленькая, ну пусть не как «запор», пусть чуть побольше... А зелень вся, целые деревья, корни, пни здоровые вниз по дымящемуся откосу катились, но хрень железную так под собой и не закопали.
Они, млин... впитывались.
То есть черт его знает, как правильно объяснить, но если кто засмеется или скажет, что я лажу гоню, то на раз по кумполу у меня схлопочет. Дрова, земля, целые тонны земли просто впитывались в гладкие, серые бока воронки. Моя сосна пока лежала ровно, она уперлась или зацепилась где-то корнями. Если бы она поехала, хана бы мне давно настала, ну!
Земля подрагивала, и серая пемза по краям котлована тоже начала дрожать, все сильнее и сильнее. Почти одновременно раздался свист; я зажал уши, но не помогло. Пемза крошилась и осыпалась вниз, пень подо мной затрясся, полный абзац, как в припадке. Я покрепче ухватился за корень и снова обжег руки — из долбаного дерева лезла горячая смола.
А потом эта хрень, выпускавшая из себя колючих червей, она, наверное, нажралась. Или устала, но прекратила хавать лес. На краях котлована скопилась гора из переломанных стволов, метра в три высотой, непроходимый, блин, завал. Я со своего места, даже встав на ноги, даже подпрыгнув, не мог разглядеть конца бурелома, ну. Сволочная космическая тварь втянула в себя, переварила тонн сто или тысячу на шей, млин, русской земли, нажралась и утихомирилась...
Ясный хрен, космическая. Я же не дебил, я сразу врубился, что эта сволочь не из Америки прилетела. Еще офигенно хотелось пить и жрать, и трещала по швам голова. Но вся эта ерунда меня не беспокоила ведь я нашел космический корабль. Я сидел гордый как сотня баксов...
В натуре я, а не кто другой! Елки и прочие деревья валялись веером, вырванные с корнем, млин, точно стебельки. Если вокруг, в радиусе нескольких километров, кто и гулял с утра пораньше, то непременно сыграл в ящик. Я, я один встретил космическое чудо! Теперь предстояло ждать зеленых пришельцев! Без базара, проще всего было драпануть, но еще надо подумать, куда драпать! Белое озеро к себе ни фига не тянуло, с ним случилась какая-то хрень, словно застыло, а дорогу в обе стороны засыпало...
Я сидел, такой, на пне и тупо пялился вниз, хрен знает, сколько времени, пока до моих отупевших мозгов не дошла простая вещь.
Упавший от взрыва лес в натуре растворялся, уступая место той же самой рыжей фигне, что перекрыла мне дорогу назад. Красная колючая проволока росла повсюду, но пока не сплошняком, а клочками...
Ну, полный абзац, короче. Серая пемза, пористая, смердящая ванилью, расползалась, выплескивалась наружу. Слева от меня образовалась уже настоящая речка, она текла, как тесто, заглатывая все, что попадалось по дороге. Речка, млин, текущая снизу вверх. Зашибись, да? А тварь эта железная, похожая на черепаху, так себе и болталась на дне, выпуская зеленых червей...
Какая-то лабуда случилась со зрением, или опять уснул. Вот только секунду назад «лимонка» внизу дымила себе мирно, высирала игольчатых пиявок и вдруг выкинула вверх длинную белую соплю. Тут я конкретно чуть не наложил в штаны, поскольку реши, что обстреливают меня. Спрятаться некуда, все, корки, полный улет!
Длинная сопля стрельнула и повисла в фиолетовом небе, на высоте трехэтажного дома. А может, и вышe. Я следил за ней, задрав башку, и дышал, как задроченный конь, которому неделю не давали пить. Язык разбух во рту, слюна пересохла, зато глаза, наоборот, слезились от напряжения и попавшей в них трухи.
Но мне некогда было вытирать глаза.
Сопля надо мной застыла на длинной прозрачной ножке, точно остекленела, изогнувшись. Вслед за ней со дна воронки выстрелила вторая сопля, затем третья, затем сразу три или четыре... Они взлетали вверх, как будто кто-то плевался снизу, и в каждом, млин, плевке у него было по ведру слюны. Только, ясен хрен, это была вовсе не слюна, а какая-то быстро затвердевшая жидкость, крепче стекла и крепче металла.
Они взлетали со свистом, цеплялись друг за дружку, повисали, замерзали, и постепенно, вместо дрожи в коленках, я ощутил... Ну, как сказать, восторг, что ли! Потому что эти сопли, эти прозрачные нити переплетались над головой не абы как, а строились в охренительный, очень сложный узор. Он был объемный, сначала мне показался похожим на шар с внутренними перекрестиями, затем на цветок, ну а затем я вообще перестал врубаться. Эту нелепую геометрию описать, или там нарисовать, просто нереально, но красиво, офигительно красиво.
Паутина, вот что росло из горячей ямы! Ну, паутина, только без паука. Тварь на дне ямы тихонько шипела и свистела, на паука она ничем не походила, но строила же, сволочь, строила себе дом...
Первые минуты я никак не мог воткнуться, какой же толщины нити этой долбаной паутины, а потом одна из них выстрелила в небо почти в метре от края ямы, и получилось разглядеть. Толщиной с мою руку, но в сечении плоская, а если присмотреться, так и не прозрачная вовсе, а будто из мелких жгутиков связана... в том месте, где нить с другой встретилась моментом узел получился, а от узла уже нить направление сменила. Я за ней проследить пытался, но почти сразу, млин, запутался. С некоторыми нитями узлы получались, а некоторые так и повисли нетронутыми, ну.
Одним словом, сволочь эта космическая не наобум в зенит плевалась, а по теме. Она строила объемную паутину, а я внизу застыл, как заколдованный, даже про спину ободранную забыл.
Ну, пальцы на руках дико разболелись. Оказалось, я с такой силищей вцепился в кору сосны, на которой сидел, что чуть не вырвал себе ногти. Конкретно припух, но чего тут стесняться? Тут любой бы поседел в три секунды. Даже сейчас, уже сколько времени прошло, а как глаза закрою, так и вижу — шар охренительный, выше дома, расползается, все больше и больше. Блестит и расползается, а внутри шара дергаются нити, сворачиваются, млин, типа в снежинки здоровенные...
Снежинка! Ну, точно, вовсе не шар, а обалденных размеров снежинка выросла, только не плоская. И как она над землей держалась, парила, непонятно.
Я заглянул вниз, но так и не увидел, откуда выстреливали сопли. Зато рифленая круглая черепаха почти скрылась под слоем земли и грязных сучьев, ее все-таки завалило. Или она сама себя закапывала.
На противоположной стороне ямы затеялась какая-то буча. Комья серые во все стороны полетели, забурлило, зашкворчало, как сало на сковородке; не успел я сморгнуть, как на откосе дырища нарисовалась, типа ласточкиного гнезда, снаружи на глаз похожая, бельмом прикрытый, я такие у собак видал. И сквозь бельмище это в воздух шарики розовые полезли.
Гадом буду, шарики, как на детских новогодних елках выпускают, один за одним. Маленькие, а потом все крупнее, последний... Я обалдел! Последний вырос с реальный дирижабль. Вспорхнули разом из дыры и улетели, не разлучаясь. А за ними следующие поперли, и так без остановки. Конвейер, ну прямо фабрика заработала!
Видать, подо мной, на склоне, тоже дырка где-то открылась, только мне нагибаться и заглядывать туда вовсе не хотелось. Но дырка с бельмом раскупорилась на все сто, потому что через ближний уже край ломанулась целая армада воздушных шаров...
Не хотел бы я такой шарик голой рукой поймать!..
Часы выкинул давно, так и не знаю, сколько времени там проторчал и как все закончилось. Заплющило |меня конкретно, колени не мог разогнуть, когда с сосны вниз спускался. Но решил, что все-таки валить надо, пока тишина. Может, срань эта на дне поспать улеглась, а потом как начнет по-новой лес хавать, и меня заодно засосет?!
Ну, кстати, так и вышло, она потом снова лес к себе потянула, только я уже далеко был, не зацепило.
Я потом понял, много позже. Оно жрет не только лес, оно жрало вообще все, что найдет, даже камни и металл. Но с камнями и металлом похуже, частенько выплевывало. А то, что хрени вонючей удавалось переварить, она высирала в виде шаров и серой такой реки, даже не одной, а двух рек. Они вытекали снизу ввepx из воронки и фигачили сквозь лес в поисках воды. Больше всего они любили воду, они ее сразу превращали в каменный такой лед, хрен разрубишь и хрен растопишь. А потом, превратив воду, серые реки вылезали наружу и превращались в такие гнусные грибы...
Ох, блин, ну и засада получилась!
Короче, я отступал, отползал по сосне жопой вперед, не в силах отвернуться. Мне казалось, что если я отвернусь, за мной из ямы выстрелит прозрачная сопля, закрутит в себя и подвесит, как муху в коконе. А когда стемнеет, хрень эта со дна выпустит мохнатые лапы и выжрет мне мозг. Я тогда не знал, что она расширяется и жрет по часам. Каждые два часа одиннадцать минут, как по расписанию, ну!
Так я полз, задом наперед, и глядел на кружащую надо мной снежинку. Она была огромная и очень красивая, она блестела, отражая звезды, переливалась и медленно поворачивалась, а снизу все взлетали и вплетались в сердцевину новые нити. Снежинка очень медленно кружилась, будто игрушка, подвешенная на новогодней елке, вокруг темнело, сиреневое солнце уползло куда-то. Красота, полный абзац...
Так я отползал, пока не сполз потихоньку в овражек. Этого овражка справа от дороги раньше не было; и вообще здесь бор раньше был, косогоры такие плавные, солнечные. Я сполз в овраг и понял, что лучше выбираться назад по дну. Здесь не росли колючие кусты.
И я пошел. Через какое-то время затылок напекло так, что пришлось снять футболку и намотать на голову. Вокруг потрескивало, как во время пожара, но на звуки мне стало наплевать. Я хотел только одного — добраться до воды. Овражек казался бесконечным, под ноги постоянно лезли кочки, становилось все темнее. В какой-то момент я очнулся, лежа носом в землю. Наверное, споткнулся, рюхнулся и даже не заметил. Чтобы встать на колени, понадобилась масса усилий, руки тряслись, а перед глазами все стало черного цвета.
Я понял, что футболка на голове не спасает. Жарило отовсюду, не только с неба.
Кажется, я вставал и падал несколько раз. Однажды лежал на спине и вдруг увидел странное, явный глюк. Надо мной, в темно-синем небе кружили веселые розовенькие шарики. Потом они пропали, и стало темно. Несколько раз становилось светло и темно, я пытался считать, но сбился. Я рассматривал ладони, они стали фиолетовыми. Когда я упал в очередной раз, всю рожу и рот залепило сухими колючками, ну, полный абзац, потому что не отплеваться. Я пополз ввepx по склону оврага и окончательно убедился, что земля пошла складками. Я хотел оторвать коры или веток от любого куста, от зеленого, красного или черного, уже наплевать.
Оторвать ветку и жевать, жевать, жевать, высасывать из нее сок.
Но оторвать не получилось, я только порезался о колючки. Чертов куст раскачивался при полном безветрии, он словно насмехался надо мной. Тогда я подполз ближе, подлез под куст и попытался грызть проволоку, не отрывая ее. Я поранил рот, но не добился ни грамма воды. Кажется, я звал маму, долго звал...
Потом стемнело, я снова скатился в овраг, перевернулся на спину и минут сорок, наверное, расстегивал ширинку. Я готов был выпить что угодно, но и теперь ничего не получилось. Из меня вылилось несколько граммов, и даже их я не смог донести до рта.
Потом я во что-то уткнулся лбом, очень больно, так, что искры сыпанули. Оказалось, я полз на коленях и уперся в каменный сарайчик. Я головой распахнул дверь.
Внутри, в темноте, я решил умереть.

24

ХУДОЖНИК, ЧТО РИСУЕТ ДОЖДЬ...

Оно пело, а мне хотелось завыть.
Зинка придумал название — Симулятор. Как в компьютерной игре. Симулятор плетет интригу сиреневого мира, Симулятор искрит триллионами сообщений радиообмена, от которых искрят волосы, Симулятор воздвиг снежные горы, подарил нам чудесный лес и замысловатых обитателей чудесного леса. Замысловатые обитатели уверенно освоили первую сотню гектаров и расширяют экспансию. Они убили все, что не успело убежать, и скоро доберутся до тех, кто неудачно спрятался. В целом, развитие стратегии идет по плану.
Ждем появления на сцене игроков...
Кое в чем мои рассуждения неверны. Симулятор ткет не среду обитания для межпланетных злодеев, он ткет иллюзию среды. Хищники, разорвавшие половину населения поселка, отнюдь не производят иллюзорного впечатления, однако...
Двух зеленых червей мы убили на окраине поселка. Можно сказать, что голыми руками, хотя как раз руками к ним никто не прикасался. Зиновий указал на нору возле забора, мы замерли и стали ждать, когда они вылезут. Я слышал страх Муслима, страх Зинки, а вот Эля практически не боялась. Она очень замкнулась последнее время, особенно после того, как сорвался наш план по всеобщему спасению. Девочка так надеялась уговорить всех «слышащих» покинуть подвал и присоединиться к нам...
Однако в результате нас только четверо. Антонина Ливен выразила сожаление, что не может пока уверенно ходить, иначе непременно составила бы нам компанию. Тем не менее, вальяжная дама выбралась из кресла и вышла на крыльцо, помахать нам платочком...
Итак, мы стерегли червей несколько минут, пока нам не надоело ждать. Зиновий пошуровал палкой, но первая колючая гадина выскочила у него за спиной, взорвав почву, как ракета подводного базирования.
Мы убили ее моментально, в полете. Мы даже не тренировались, мы просто сосредоточились. Затем точно так же убили вторую, даже не вызывая из-под земли. Муслим вызвался провести вскрытие. И хотя времени до темноты оставалось немного, я согласился. Как и следовало ожидать, вскрытие ничего не дало. Точно такая же, как внутри белых медведей, рыхлая, полужидкая структура, без запаха и без малейших признаков внутренних органов.
— Симулятор, — впервые озвучил тогда Зиновий. — Симулятор цивилизации в реальном времени, только без людей. Мы тут лишние.
— Ты хочешь сказать — не для людей? — Меня заинтриговал подобный поворот мысли.
— А для кого? — задергался Муслим. — Непонятно говоришь, слушай, да? Говори понятно, парень!
— Да мне самому ни черта не понятно, — Зиновий присел на корточки возле зеленого «трупа» и, как зачарованный, следил за процессом «гниения». — Раскручивается, как стратегия, но не многоуровневая...
— То, что атаки строго регламентированы по направлениям и времени, мы уже поняли, — согласился я. — Вне сомнения, в основе лежит несложный алгоритм. Но хаотичность некоторых процессов обескураживает. Например, перманентная Большая перекройка... Конструкции расширяются непредсказуемо, а внешний облик цементного леса не отвечает никаким понятиям о функциональности...
— Счетчик случайных чисел, — Зиновий яростно поскреб замусоленные, присыпанные грязью кудри. — Так даже интереснее...
— Кому интереснее? — насторожился Муслим.
— Я бы поставил вопрос иначе, — деловито поправил Зиновий. — Ведется ли постоянное наблюдение за нашей агонией?
Муслим невольно охнул, кинув взгляд вверх, точно ожидал там увидеть скрытую телекамеру.
— Не думаю, что постоянное, — предположил я. — Скорее всего, сброшен полностью автоматизированный комплекс, и на орбите вращается такой же автоматический корабль... Пойдемте, ребята?
Спустя минуту от червя осталась горстка влажной пыли, а мы двинулись в поход.
Выработали следующую диспозицию: Муслим с заточенной под алебарду штыковой лопатой крался впереди, за ним — Зиновий, Эля, я — замыкающим. Невзирая на то что дагестанец физически превосходил всех нас, мы посовещались и освободили его от поклажи. Во главе отряда Муслим походил на свирепого повстанца: борода до ушей, воспаленные горящие глаза, разодранный пиджак, огромные босые ступни...
Червей мы не страшились, особенно после того как накануне завалили белого. Это произошло как раз после неудачной охоты строителей-молдаван. Они надеялись на тонну мяса, а заработали пару литров псевдоживой ткани и едва успели разбежаться при начавшейся атаке гирлянд. Не прошло и часа, как Эличка услышала белого медведя на заднем дворе соседнего дома. Он ни на кого не планировал нападать, рыл очередной окоп и увлеченно транслировал футбольный матч.
Эля услышала, и я услышал. Мы подняли головы и оглядели друг на друга. Внезапно мы осознали, что можем победить медведя без помощи топоров и лопат. Всего-навсего мы нуждались в третьем человеке, а таком же «слухаче». Мы нуждались в человеке, заражженном в той же степени, в человеке на грани физической перестройки. Эличка подсела ко мне и предложила позвать Жана Сергеевича. Она была уверена, что Жан тоже слышит беззвучные радиоволны, но не выдает себя. Уж такой он бешеный и гордый! Кроме Жана могли слышать мать и сын Ливены, Муслим и тронувшиеся от горя бабульки, сидевшие в гараже под замком. Да, была еще надежда на хирурга Белкина, но и он, и Муслим как раз отлучились на рубку леса.
И мы отправились в соседний дворик втроем. Я сознаю, что рисковал здоровьем детей, но чисто научный интерес оказался выше в списке приоритетов. Мы не видели белого, он копался на глубине, внутри цементной трубы, внутри свежего отростка, выпущенного подземной рекой. Подобравшись ближе, мы услышали и других белых, покорно замерших по двое и по четверо в серых пещерах на границе Сосновой аллеи. Они не дышали и не шевелились, они тихонько пели и передавали новости.
Живые машины, биоигрушки с садистскими наклонностями...
Мы убили медведя без жалости, приказали ему отключиться и все. Белый затих и начал растворяться. Через пару минут его псевдоплоть слилась с пористым материалом подземной трубы. Прочие медведи никак не отреагировали...
Что мы почувствовали?
Не спрашивал детей, а у меня кольнуло сердце. Реализация вновь образовавшихся способностей требовала немалых усилий. На обратном пути к дому у Элички из носа пошла кровь. Мы плюхнулись крыльцо, заставили ее задрать голову, Зиновий оторвал для Эли кусочек бинта.
Потом мы начали нервно смеяться. Старик и двое чумазых подростков, рыжие, заросшие, всклокоченные, сами похожие на чудовищ. Мы раскачивались хлопали в ладоши и хохотали, как ненормальные...
Пока вновь не услышали радиоголоса.
— Они прислали следующего, — нервно сглотнул Зиновий.
— Ага, — кивнула запрокинутой головой Эля. — Заменили, и все... И никто даже не заметил...
— Значит, у нас есть время! — зажегся мальчик. — Они не организованы, это просто роботы... Давайте расскажем всем...
— А мне кажется — они задыхаются, — неуверенно произнесла Эля, рассматривая бинт. — Они точно запутались...
— Как ты сказала? — в который раз я поразился ее интуиции. В который раз я поразился тому, как подверженный колоссальному стрессу, потерявший мать ребенок интуитивно, играючи, находит решения.
— Не запутались, а точно не получают дальше приказов, — поправилась Эличка. — Смотрите, вокруг поселка становится все спокойнее, они уходят дальше. А те, кто остались, торчат в норах без... ну...
— Без еды, ты хотела сказать?
— Ну да, да, — облегченно покивала девочка.
— Мы перебьем их по одному, — зарокотал Зиновий. — Надо предложить всем, кто уже хорошо слышит, сегодня же выйти на охоту...
— Давай, давай, предложи! — ехидно толкнула его Эля. — Мигом в гараж угодишь!
Зиновий приуныл. А во мне произошло что-то наподобие короткого замыкания. Внезапно я увидел картину со стороны, как бы сверху, во время аэрофотосъемки. Не стану притворяться — я совершенно не понимал тогда и не понимаю сейчас механики происходивших изменений, не понимал, откуда черпается колоссальная энергия для выплавки неземной флоры и фауны, для перестройки погоды, но одно я уразумел четко.
У нас осталось крайне мало времени. Вполне вероятно, несколько земных суток, в течение которых можно успеть повернуть процессы вспять.
Но повернуть процессы вспять, заткнуть фонтан, бывший за Белым озером, могли лишь те, кто мутировал быстрее других, с одной малюсенькой оговоркой — сохраняя при этом разум, хе-хе...
Кроме детишек с нами согласился идти только Муслим.
... Да, скажу я вам, прикончить вчетвером одного червяка — плевое дело, а вот с розовыми экспериментировать не хотелось. От гирлянд предстояло прятаться, предстояло отыскать проход на границе цементного леса и рыжего кустарника.
Я спросил строителя на привале, почему он не ушел вместе с другими в Новые Поляны? Почему предпочел авантюрный маршрут, выбранный стариком и мальчишкой?
— Я тоже слышу, как и вы... — удивился он. — Вы же сами говорили, что должны собраться вместе все, кто слышит...
— Это не довод. Мы можем ошибаться, мы можем погибнуть.
— Вы похожи на моего дядю, — Муслим оскалил прокуренные резцы. — Вы добрый человек...
Вот уж чего я не ожидал, так это признаний в любви.
— Они не любят меня, Комаров и Жан Сергеевич, — продолжал Муслим. — И другие тоже...
Он распустил пояс, повернулся спиной и задрал рубаху. Я не увидел ничего нового; черные язвы подсохли, слились в сплошную спекшуюся корку, наподобие панциря. У меня на спине было то же самое, чуть поменьше. Панцирь Муслима захватывал плечи, поднимался вдоль шеи до самой границы курчавых волос на затылке.
— У них такого нет, — сказал Зиновий. Он лежал поодаль, раскидав руки и ноги, как морская звезда.
— У всех будет...
— У них нет, — уперся Муслим. — Я видел. Только у Жана и у бабушек, да.
— Еще у Димы Ливена, — не оборачиваясь, сказала Эля. — У всех, кто слышит, вырос панцирь. И пальцы, и глаза... — Она зашмыгала носом.
— Отставить панику! А вы что расселись? — набросился я на мужчин. — А ну, живо успокойте даму!
— Элька, зато ты больше не хромаешь, — подсел к девочке Зиновий.
— Ты совсем красивая стала, — поддакнул Муслим. — Грудь совсем красивая...
И сам смутился.
— Все, не буду больше плакать, не буду, — пообещала Эля, вытирая глаза.
— Зачем нам это, Дед? — тихо спросил шабашник. — Зачем мы слышим, зачем стали уродами? У меня шипит, свистит в ушах, да...
— Помехи, статика, — прокомментировал Зинка. — Чем ближе подберемся, тем сильнее будет. У меня вообще зубы звенят, вместе свести челюсти не могу...
— Я думаю, что рано или поздно Симулятор изменит всех. Он подгоняет нас под стандарты, принятые где-то очень далеко от Земли... Вероятно, с точки зрения создателей программы, это не уродства, а необходимые качества для выживания в данной среде... — Я старательно искал слова и говорил нарочито громко, чтобы успокоить спутников. В нашем положении только истерики не хватало! — Не надо бояться, ребята. По крайней мере, одного знакомого вам старичка он излечил от нескольких затяжных хворей...
Эличка через силу мне улыбнулась:
— Комаров боится теперь кушать со всеми, у кого спина, и ноги... Я думала, он меня ночью застрелит. Случайно с ним в темноте столкнулась.
— Это оттого, что он попал в зону воздействия последним. Скоро сержанту придется пересмотреть свои убеждения... — Так я сказал, но на самом деле был убежден в обратном. Такие ребята, как сержант Комаров, даже когда научатся слышать, слушать никого не будут, кроме себя.
— Я не верю Комарову, — грустно улыбнулся Муслим. — Такие менты всегда меня били, документы отнимали...
— А нам ты веришь? Что, если мы не справимся?
— На все воля Аллаха, — уклончиво ответил шабашник.
— Волна идет, — перебила нас Эличка. Как и прежде, взрывы антиматерии в нашей компании она ощущала первая.
— Сколько у нас времени? Будем окапываться или обойдем?
— Можем обойти, метров триста... — прикинула Эля.
— Выходит, мы не ошиблись, — не вставая, отозвался Зиновий. — Ближе к эпицентру фронт становится уже...
— Острее, — кивнула Эля. — Волны теперь острые, как... как нос корабля.
— Слева обойдем? Там кусты вроде пониже... — Муслим нашарил свою алебарду и зашагал в сторону снежных вершин.
Горы замкнули кольцо вокруг поселка, вокруг цементных лесов, горы нависали со всех сторон, как толпа седовласых старцев вокруг постели умирающего мира. Если бы не другие кошмарные порождения Симулятора, горная страна смотрелась бы просто роскошно. Иллюзию завершали черные облака клубившиеся где-то на середине склонов, в районе спускавшихся сверху ледников. Навскидку я определял высоту пиков не менее чем в десять тысяч метров.
На Карельском перешейке за четыре дня выросли Гималаи...
Мы поднялись следом за Муслимом, Эличка больше не плакала. В последний раз оглянулись на озеро. В преддверии сумерек огоньки затеяли привычный хоровод на остекленевшей глади. Еще одно изумительное по красоте зрелище. Тройной хоровод, каждая цепочка имеет свой оттенок цвета, и разбегающиеся цепочки, от центра круга в разные стороны...
Касаемо озера, мне немножко обидно, но вынужден передать пальму первенства Зиновию. Мы три дня глядели в бинокли и тряслись, а парнишка посмотрел один раз и сразу дал определение.
Посадочные полосы...
Идеально ровные площадки для тяжелого космического транспорта. Не надо трамбовать почву, корчевать лес, заливать сверхпрочный бетон в фундаменты! Все предельно просто, если умеешь изменять молекулярную структуру воды...
Зиновий в нашем отряде брел вторым, стоически волоча на себе две вместительные сумки с провиантом. Иногда он начинал опасно крениться, раскачиваться, его тонкие лодыжки сотрясала дрожь. Тогда Эличка, точно тигрица, бросалась вперед и подставляла плечо. Зинка вымученно улыбался, пот лил с него градом. Наверное, мальчику было стыдно перед подружкой за приступы бессилия...
Что касается меня, то после первого восхождения я молил Бога, чтобы не отказало сердце. Первым восхождением я шутя называю скромный холмик за озером. Мы недолго отдохнули на холме, пожевали без аппетита консервы.
— Стало громче, — заметил Зинка. — Режет прямо в ушах, только слов теперь не разобрать...
Художник, что рисует дождь...
Оно пело все отчетливее, по мере того как мы углублялись в рыжий подлесок, иногда сообщало о пробках на дорогах области, иногда вспоминало про празднование Дня города. Сплошь события четырехдневной давности. Оно заклинило, как древняя грампластинка.
— Словно радиостанция в голове... — пожаловалась Эля, когда мы сделали третий привал, на самой границе бора.
— Не совсем так, — поправил Зиновий. — В голове — приемник...
— А где тогда передатчик? — спросил Муслим.
— Предположительно, там... — Зиновий неопределенно помахал рукой в сторону ржавых зарослей.
Я жевал сухарик и думал, какой же мощности должен быть передатчик, если все мы подключились, как маленькие ретрансляторы... И на каких волнах, черт подери, он передает?!
— Старые новости, да? — озвучил мои сомнения Муслим. — Новых новостей совсем нету, ха-ха! Я бы про футбол послушал, да...
— Свежие новости до нас не доходят, мы под колпаком... — сказал я.
Мы скинули сумки, отпили по три глотка бурой гадости из термоса и сидели в пыли, свесив языки. Над нами колыхались рыжие колючки. Это безостановочное, вызывающее металлический шелест движение вызывало приступы зубной боли. Вполне вероятно, что от кустов распространялась своего рода вибрация, в естественных условиях привлекающая...
Кого привлекающая? Неведомых насекомых?
Неизвестно...
От вибрации невозможно было скрыться. Ты мог закрыть глаза, чтобы не видеть, но заткнуть уши не получалось. По мере удаления от озера ржавые кусты росли все чаще, вытесняя остатки соснового бора. Под ногами шелушилась серая пыль, но она уже не обжигала подошвы, как раньше.
Мы все давно скинули обувь. Как только удалились от озера, скинули, не сговариваясь. Без обуви передвигаться удобнее и... как ни странно, прохладнее. Вероятно, Зиновий прав: ступни приобрели новые свойства, регулируют теплоотдачу.
Мы стеснялись пока снимать рубашки и футболки, особенно в этом отношении мне жаль Эличку. Периодически, на три голоса, мы убеждали девочку, что она выглядит гораздо лучше, чем до начала иллюзиона.
Иллюзион, вне сомнений. Особенно отчетливо заметно, если забраться в густую тень под ржавые колючки, улечься на спину и, не моргая, следить за солнцем, когда оно садится за горы.
Никаких гор нет и в помине. Существует циклопический, прозрачный колпак или несколько колпаков, подмявших под себя тысячи гектаров поверхности. Колпаки расширяются, раздуваются, грозя захватить всю планету, или, по крайней мере, материк. Когда сиреневая звезда скатывается за снежные пики гор, свет преломляется десятикратно, возникают феерические картины, вызвавшие бы, без сомнения, мучительные колики зависти у любого фотохудожника...
Тонкость в том, что светило продолжает едва заметно просвечивать сквозь горы, а тропическая жара не падает даже на полградуса.
Либо Симулятор барахлит, либо так и задумано для тех, кому миражи предназначены в качестве учебного пособия.
... Впервые мы не побоялись темноты. Все два часа короткой неземной ночи мы пробирались по узкой просеке, лавируя между провалами в серой горячей пемзе и колючими кустами. Мы не боялись, потому что слышали противника все отчетливее.
Кроме того, оправдалась еще одна теория Зиновия. Ближе к эпицентру агрессивность хищников падала.
Существовало два варианта поведения, одинаково опасных. Либо идти, огибая каждый двухметровый куст, хорониться в глубокой тени, но при этом не ожидать нападения сверху; розовые шары не рискнули бы броситься в чаще. Либо ломиться напролом, прорубая себе путь железом. Второй вариант годился бы для взвода десантников...
Мы ошибочно полагали, что в поселке так жарко из-за низкого расположения. В мире ржавой проволоки оказалось еще жарче.
Жарко, безмолвно и тоскливо, как только может быть тоскливо под сиреневой звездой.
Складывалось впечатление, будто нас выдернули из Ленинградской области и забросили на неизведанную раскаленную планету, хотя всего неделю назад я привычно спотыкался о корни на знакомых с юности тропках. Когда в дни стройотрядовской молодости мы строили пионерский лагерь, эти тропочки были наезженными дорогами. В те годы можно было набрать корзину подосиновиков, не отходя от обочины, а лесная малина сама просилась в рот.
Дороги заросли, малину ободрали, а за отдельно взятым масленком охотится свора городских грибников...
Впрочем, некогда ностальгировать. Время слушать новости.
Художник, что рисует дождь...
Песни доносились все реже, новости тоже отодвинулись. Мне показалось это плохим признаком. Вместо скучных политических баталий и видов на урожай моя старая голова принимала совсем иные сигналы.
Бессвязную болтовню, разговоры, мелькающие образы, словно перед глазами проносилась смазанная панорама, заснятая бесноватым телеоператором.
Потом мы быстро окапывались, поджидая следующую волну. Пока лежали в свежевырытом окопе, я поделился с детьми своими ощущениями. У Зиновия и Элички то же самое, уж не знаю, радоваться или впасть в транс. Муслим почувствовал себя обделенным, дурачок... Изо всех сил стал прислушиваться, даже уши побагровели, но результатов пока не добился.
Какой вывод можно сделать?
Муслим заражен в меньшей степени. Очевидно, в час наступления первой волны он находился максимально далеко от зоны выброса.
Художник, что рисует дождь...
— Алексей Лександрыч, я слышу доктора... — Эля растянула губы в улыбке. — Ой, а он... А давайте с ним поговорим?
— Где он? Что делает? Ты... ты можешь с ним говорить?
Это было нечто новое.
— Могу, кажется... — Девочка нахмурилась. Ее серьезное личико выглядело почти комично, учитывая, что мы лежали в канаве, вжавшись носами в обглоданный известняк.
— Давай, милая, спроси его, как дела? Может, он все-таки к нам присоединится? И Нильса возьмет...
— Ага! Мы их тут подождем! — обрадовался Муслим. — Костер можем разжечь!
— Подождем, учитывая, что мы почти заблудились, — саркастически заметил из своего окопчика Зиновий.
Последнее замечание было правдой. Последние полчаса рыжие кусты сомкнулись невероятно густо, и проход вдоль старой линии электропередач зарос. Соваться налево, в заросли дышащей, неуспокоенной пемзы было безумием.
— Мы не заблудились... — Я принюхался. Похоже, Симулятор опять забавлялся с запахами. — Мы не заблудились, но дорога к Белому озеру перекрыта. Попробуем взять правее, там раньше была просека...
Когда стекло прокатилось, мы поднялись. Муслим отправился на поиск лаза среди жестких зарослей, а Эля вышла на связь с Белкиным, по всей видимости, капитально его напугав.
— Он сейчас... Они нашли девочку, ой! Там у них беда, доктор не может говорить... Зато теперь слышу тетю Антонину... — Эличка вышла на связь с подслеповатой госпожой Ливен. Ой, слышу Комарова, но он отбивается... — Эля прыснула.
Мы вылупили глаза. Затем Зиновий попросил: — А слабо спросить у него... — Он застыл, так и не закончив фразу.
Потому что Муслим поднял руку и бросился плашмя на пышущую жаром землю. Прямо-таки заправский десантник! А мы гурьбой повалились вслед за ним.
— Там человек, стонет...
Выражаясь армейским языком, Муслим обнаружил складку местности, провал, каменистую расщелину, лишенную травяного покрова. А в складке местности совершенно неожиданно обнаружился низкий каменный сарай, скошенный набок, прилепившийся к пологой стенке оврага.
Удивительно, как я мог забыть! Домик лесничихи, точнее, сарайчик от домика. Бревенчатый пятистенок, гараж, парники, банька — все поглотили ржавые заросли. Уцелел козий хлев, невесть когда сложеный из камней в расщелине. Кусты туда не добрались, им попросту было не за что зацепиться жадными белыми корнями.
По крайней мере, я убедился, что мы двигались в верном направлении. Не так давно уютная лесная тропинка обегала подворье лесничихи полукругом прежде чем превратиться в наезженную дорогу и вывести к березняку, а оттуда — к болотцам перед Белым озером.
Так было в прошлой жизни.
В сарайчике на земляном полу ничком лежал худой парнишка, примерно на год старше Зиновия, в плотных черных джинсах, неожиданно тяжелых для лета, ботинках и разорванной вдоль и поперек футболке. Его выбритая с неделю назад голова начала уже зарастать нежно-русым пушком.
Так мы подобрали мальчика Колю.
Так мы нажили себе еще одну серьезную головную боль. Поскольку мальчик Коля, в своем роде, оказался гораздо опаснее той пакости, что гнездилась в тени проволоки.
Мы перевернули его на спину. Остекленевшие глаза, потрескавшиеся губы, физиономия грязная до невозможности.
— Ого, это из наших, я его... видел. — В тоне Зиновия промелькнуло нечто. Нечто неприятное, но в тот момент мне было не до выяснений.
— Пи-ить... — простонал мальчик.
— Точно, это младший из братьев Зинчуков, они же в самый первый день пропали, на мопедах уехали. Их родители искали...
— Он не может «слышать», — определила Эля.
— Как не может? — удивился уже я. — Все ведь могут, только в разной степени!
— А он не может! И вообще, какая разница! — окрысилась Эля. — Лучше решите, что делать? Если мы будем тупо тут стоять...
Девочка была права. Парня следовало вытягивать и откачивать, если все упиралось в элементарное обезвоживание. Или попросту оставить ему фляжку с варевом и поплотнее завалить калитку?
— Погоди, Эличка... Муслим, дай ему попить! — Я задумался. Меня несколько смущала «глухота» нашего найденыша.
— Что тогда делать? Он нам обузой станет...
— Пить... Пить дайте...
— Не можем же мы его бросить вот так и уйти! — вскипела девочка.
Зиновий молчал, отвернувшись.
— У нас хорошей воды два литра на всех и три литра варева, — констатировал Муслим, сворачивая пробку с термоса.
— Пожалуйста... — выговорил парень.
В перепалке мы не заметили, как он очнулся.
— Дайте ему, только не воды, а варева, — распорядился я. — Эй, дружище, сделай глоточек. Если пить не сможешь, остальное не выливай, понятно?
Мальчик не слышал, очень странно. Это несколько раскачивало нашу стройную теорию относительно воздействия Симулятора. Теперь, когда он очнулся, не окончательно очнулся, но стал способен соображать, его непохожесть, его отчуждение резанули по нервам.
Парнишка чем-то отличался от всех нас.
В тот момент я еще не видел его глаз, но мне он показался закованным в мотоциклетный шлем. Само собой, никакого шлема на нем не было, я лишь пытаюсь передать впечатление. Мы слышали друг друга, не подслушивали мысли, но касались, осязали, мы мысленно могли в любую секунду подержаться за руки, а он — нет.
Он отличался.
Муслим, согнувшись, залез в сарайчик и выбрался, держа мальчика на руках. Казалось бы, парень отличался в лучшую сторону; его ступни помещались в ботинках, на затылке светлела чистая кожа, и расположение глаз не вызывало тревоги.
Именно эта нормальность меня и тревожила.
После первых жадных глотков парень ощутил изумительный вкус варева. Вначале мне стало смешно, а потом даже жалко его. Но следует отдать должное, парнишка не выплюнул и не выругался.
— Откуда ты взялся? — спросил Зиновий.
Но парнишка ему не ответил. Он полулежал, поддерживаемый Муслимом, и уставился на Зиновия с каким-то странным, холодным и, я бы даже сказал, враждебным выражением. Как будто внезапно встретил старого врага, но не уверился в собственной зрительной памяти.
— Ты чего? — спросила Эля; она тоже, видимо, ощутила напряжение. — Эй, ты нас вообще слышишь? Тебя как зовут?
— Ни... Николай, — выдавил парень, хотел что-то добавить, но увидел у себя за спиной бородатую рожу Муслима и точно подавился на полуслове. Впрочем, на его месте я бы тоже растерялся. Бедняга, подумалось мне, заблудился тут, чуть не погиб от жажды, да еще мы, как призраки рыжие...
Слово за слово, парень вымучил свою незамысловатую историю. Покатил с братишкой черники пособирать, в озере покупаться, шашлычок пожарить...
Парнишка врал.
Эля это тоже заметила, как и я. И, как и я, промолчала. Мы оба совершили ошибку, но в ту минуту рассуждать было некогда. В конце концов, каждый человек имеет право на маленькие секреты...
Если бы Он удостоил нас хотя бы намеком, если бы Он дал знак!..
И что бы я сделал, если бы получил этот знак? Завалил бы вход в сарай камнями? Предоставил бы мальчику право умереть в одиночестве?
Понятия не имею, честно.
— Так ты лежишь тут с воскресенья? Ты провел в лесу четыре дня? — Ребята уставились на парня, как на ожившего мертвеца.
— Воскресенье?..
— Ну да! Где ты скрывался, что кушал?
— Я в баньке прятался, там... — Николай махнул рукой. Несмотря на то что спрашивали его Зиновий и Муслим, он их словно не замечал, отвечал только мне, иногда — Эле.
— Он имеет в виду старую баню возле заброшенного пирса...
— А где твой брат? Есть еще кто-нибудь живой?
Николай снова проигнорировал Зиновия и потянулся к термосу.
— Э, хватит, дорогой, — вежливо отодвинул его руку Муслим. — Хорошего понемножку, а то на всех не хватит...
— Хорошего? Да что за дерьмо вы пьете?
Мы второй раз переглянулись с Элей. Мальчишка был еще довольно слаб, но наглел на глазах. Он довольно бесцеремонно оттолкнул Муслима, едва не заехав тому локтем в лицо.
— Э, дорогой мой, что себе позволяешь? — Дагестанец отпрянул, стараясь спасти термос.
— Я себе позволяю? Что за херня? Ты себя-то вообще видел? — Он еще что-то добавил, но ругательство повисло полу проглоченное.
Мы отодвинулись посовещаться.
— Если понесем его назад, в поселок, потеряем много времени, — засопел Зинка.
— Назад нельзя, — уперлась Эля. — Я чувствую, я слышу...
— Мы все слышим, — вмешался я. — Что-то назревает.
— Нехорошо так говорить... — Эля помялась, — Но не пойму, как он выжил в лесу...
— Как раз понятно, — кивнул я. — Основная масса нечисти уходит дальше вместе с фронтом первой волны, а оставшиеся, похоже, не реагируют на одиночного неподвижного человека...
— Кажется, я поторопился насчет одноуровневой стратегии... — Зиновий наморщил нос. — Дело пахнет вторым уровнем...
— Как с ним быть? — Мы, не сговариваясь, оглянулись на Николая. Он лежал в прежней позе, на боку, как мы его оставили, весь перепачканный в соломе, и словно уснул.
— Он легкий, — сказал Муслим. — Я пока понести могу. Так внизу можно идти, камни, кустов нету. Я понесу пока, да...
И понес.
Когда Муслим поднял мальчика, тот снова впал в забытье, стриженая голова повисла на тонкой шее, левая рука упала. Эличка кинулась помочь, поправить руку. Я успел обратить внимание на сбитые костяшки и татуировку, но тут Зиновий меня отвлек предложением срубить носилки. Кое-где, как ни странно, торчали еще обглоданные, блестящие, как слоновьи бивни, стволы сосен. Идея с носилками мне понравилась, но Муслим долго упирался. Он заявил, что так мы движемся гораздо быстрее.
Носилки получились довольно корявые, зато легкие. Древесина высохла на корню, превратившись в готовый материал для строительства. Мы менялись поочередно, голову Николаю укутали влажной тряпкой, чтобы не хватил тепловой удар, периодически Эля смачивала ему губы и лоб. Среди нас не было медика, способного определить наличие или отсутствие теплового удара. Я пощупал парню пульс, вроде бы спокойный, но подсчитать невозможно, все часы давно замерли. На ровных участках мы с Зинкой несли мальчишку на носилках, а когда встречались завалы, Муслим забирал живой груз себе на плечо. Честно говоря, у меня с непривычки тряслись не только руки, а вся спина и колени...
В последующий час мы сделали четыре привала, пропустили над собой еще одну стеклянную волну, но всему хорошему когда-то приходит конец. Каменистая лощинка закончилась, она увела нас далеко влево.
Перед очередным привалом наш стриженый друг окончательно пришел в себя. Почему-то его глубоко трясло, что пришлось путешествовать на руках у Муслима. Коленька принялся извиваться с такой энергией, что строитель чуть не выронил его на острые камни.
— Отдохнем, — предложил я.
Дети буквально повалились, Муслим натужно хрипел. Я убедился, что если Коля не пойдет дальше своими ногами, то мы потеряем единственного крепкого мужчину в группе.
— Пить дайте! — потребовал парень.
— Друг, чуточку вежливей постарайся? — предложил Муслим.
На сей раз я совершенно точно услышал беззвучное ругательство. Но оно повисло, так и не сорвавшись с искусанных губ пацана. Он, не стесняясь, разглядывал Элю.
— Эй, я тебя знаю? Ты из поселка?
— Меня зовут не «эй», — парировала девчонка.
— Что это у вас?.. — Видимо, Николай намеревался спросить, что у нас с лицами, или с глазами, но тут вблизи от себя рассмотрел ногу Зиновия.
— И у тебя так будет, не переживай, — усмехнулся Зинка.
— У меня так не будет, — отрезал наш спасенный. Повисла тяжелая пауза.
— Парень, ты откуда такой свалился? — осведомилась Элеонора. — Ты хоть представляешь, что происходит?
— Я-то? Я-то, млин, представляю... — Николай сделал попытку встать на ноги, пошатнулся, снова грубо отпихнул Муслима и плюхнулся в дорожную пыль. Затем его немного вырвало, но я этого ждал. Обычная реакция желудка при первом приеме варева; дальше пойдет легче.
Муслим хотел сказать какую-то резкость, но Эля быстро погладила его по руке, и южанин сдержался. Он подобрал лопату и направился к ближним кустам, торить дорогу.
— Что же нам с ним делать, Алексей Александрович? — озабоченно почесал в затылке Зиновий. — Он идти не может...
— Я все могу!
Я сам лихорадочно соображал, как же нам поступить. Мы остро нуждались в соратниках, но в поселке нашу веру не разделил никто из тех, кто мог быть полезен. А «глухие» представляли собой лишнюю обузу, не более того.
Земля чуть заметно дрогнула, затем еще раз, грохот статических разрядов с новой силой запрыгал в черепе. Надвигалась очередная короткая ночь. Вблизи не было хищников, но меня не покидало гадкое чувство упущенного времени. Мы опаздывали, и опоздание могло стоить слишком дорого.
Я закрывал глаза и явственно различал темный смерч, как описала его Эля. Он кружил где-то поблизости, он был целью нашего путешествия, хотя никто толком не представлял, что же предстоит делать, добравшись до цели. Что-то там текло не так, как надо, как задумали неведомые создатели Симулятора, что-то, сбилось с ритма...
— Вот что, дружочек, — я взял на себя командование. — Нам болтать некогда, ты уж извини.
— Если не хочешь с нами, мы оставим тебе воды, — подхватил Зиновий.
— А куда вы идете? — Николай смотрел только на меня.
— Алексей Александрович, придется в обход! — крикнул Муслим. Он обежал по кругу узкую полянку вокруг прогалины и беспомощно развел руками. — Тут кусты на сотню метров тянутся, заросла дорога...
— Эля, как лучше обойти? — спросил я.
— Ой, не пойму, звенит в ушах... — Девочка растерянно терла виски.
— Вы не врубаетесь, — Николай закашлялся. На его нижней губе открылась трещина, кровь тонкой струйкой стекала по подбородку. — Вы ни хрена не знаете, как эти сволочи жрут людей...
— Мы знаем, — Муслим попытался похлопать парня по плечу, но тот брезгливо дернулся. — Да не бойся ты так! С нами на тебя никто не нападет...
— Я боюсь?! Я? Да ты, придержи пасть... — последние слова Коленька скомкал.
Дети снова не заметили. Эля лежала навзничь, раскинувшись, как морская звезда, Зиновий топтался в отдалении, отыскивая щель в рыжем частоколе.
Далеко слева краем глаза я уловил движение. По светлеющему небу косяком летели розовые гирлянды, шесть штук. Летели примерно встречным курсом, из эпицентра. За ними еще шесть штук, но несколько иным азимутом, севернее. И еще шестеро...
Инкубатор действовал, расширяя зону влияния.
Мгновение спустя я уловил и кое-что новенькое. Над рыжими жесткими шапками кустов, одинаковы ми, как шляпки болтов, появилась едва приметная, как бы скользящая, дымка. Она колыхалась как раз на пути нашего продвижения, вытягивалась высоко в небо, но явно не имела отношения к стеклянным стенам. Словно впереди запалили сотни газовых факелов, заставивших жаркий воздух трястись...
— Куда мы идем, тебе знать незачем, — попытался вразумить Колю Зиновий. — Ты лучше дуй по нашим следам до озера, а там...
Николай сплюнул. Возможно, он с детства был приучен плеваться именно так, подражая кому-то из старших. В иной ситуации никто бы не обратил внимания, но сейчас его плевок в сантиметре от ноги Зиновия выглядел просто отвратительно.
— Лексей Александрыч, я дядю Жана слышу и Диму, — Элеонора потрясла головой. — Мне звать их? Ой, они совсем в другую сторону идут, не согласятся...
— Они и тогда не согласились, — отмахнулся я. — Впрочем, зови, зови...
Впервые с начала похода я испытал что-то вроде паники. Перед нами непреодолимой преградой расстилались сотни, а то и тысячи метров проволочного леса. Даже орудуя в три топора, мы погрязли бы в быстро восстанавливающихся зарослях...
— Эй, вы хотите туда, к космическому кораблю?
— Что-о?! — Мы разом замерли, как манекены.
— Это я его нашел, — с важностью сообщил наш невоспитанный знакомый. После чего с усилием встал на ноги, но долго не продержался, плюхнулся на землю. Все-таки он был очень слаб.
Итак, слово прозвучало. Космический корабль. Бред сивой кобылы, но ничем не хуже слова «Симулятор».
— На хрена вам туда? — Николай исподлобья оглядывал нас. Чем-то он был похож в тот момент на подросшего щенка ротвейлера, эдакий нахлобученный, заплутавший слегка комок энергии, одинаково готовый рассмеяться и ударить. Впрочем, как он умел смеяться, мы так и не выяснили... — На хрена вам туда, подохнуть хотите?
— Мы должны его выключить, — сказала Эля.
— Кого выключить? — присвистнул Коля. Он присел несколько раз нагнулся, разминая мышцы. — Ты офигела? Кого ты выключишь? Он здоровый, как... как...
— Выслушай меня, дружок. — Я старался быть с ним предельно корректным; что-то мне подсказывало, что к этому губошлепу не стоит поворачиваться спиной. — Мы пока не представляем толком, как остановить Симулятор, но одно знаем наверняка. Если его не отключить, то всему миру скоро придет крышка.
— Хрен там крышка! Она сломана, я видел... — Николай сделал вторую попытку подняться. Зиновий протянул ему руку, но рука так и повисла в воздухе. — Отвали от меня...
— Между прочим, мог бы быть повежливее! — не выдержала Эля. — Мы тебя целый час на себе тащили!
— Чего? Куда тащили?! — Он вращал головой, не в силах поверить очевидному.
— Ты забыл? Мы нашли тебя в курятнике. Ты от жажды помирал, — втолковывала девушка.
— А почему симулятор? — Николай уже потерял к ее словам интерес. Он вообще крайне быстро терял интерес ко всему, что могло играть не ему на пользу. — Что за фигня такая, симулятор?
— Потому что это игрушка, — сказал я. — Во всяком случае, нам кажется, что это наиболее правдоподобное толкование. Это симулятор реальности для отработки действий десанта на чужой планете. Принцип, как в компьютерных симуляторах для пилотов, только технологии совершеннее на два порядка. И, скорее всего, ты прав, Симулятор сломан. Почти наверняка он должен был создать закрытую площадку с микроклиматом, но, как видишь... — Я обвел рукой рыжую действительность и горные пики.
— А вдруг не закрытую? — словно очнулась Эля.
Я не сразу уловил широту ее очередной идеи.
— Не закрытую, понимаете, — девочка обвела нас возбужденным взглядом. — Вдруг все совсем наоборот, а? Вдруг они задумали целиком переделать планету так, как им это удобно? Только они такие умные, что умеют переделать любую планету без всяких бомб и посевов сорняков!
От подобной перспективы у меня скрутило в животе.
— Тебе бы ужастики писать, — невесело засмеялся Зиновий, но было очевидно, что он тоже задумался.
— Коля, ты можешь вспомнить, как ты шел? — спросила Эля.
— А фигли тут вспоминать? — цыкнул зубом любитель черники и рыбалки. — По оврагу надо шлепать, а вы претесь в другую сторону... Где овраг? Глубокий такой, там еще бревна на дне, и елки растут...
— Овраг? — усомнился Зинка. — Но тут полно оврагов...
— Там были штабеля? — вышла из задумчивости Эля. — Ну, такие штабеля со старыми дровами?
— Что-то такое... — нахмурился Николай. — А, да, точно, там такой фигни полно валялось, только их разметало на хрен! Старые поленья, аж черные. Их там сто лет никто не трогал, заросли на фиг!
Теперь и мне стало ясно, о чем шла речь. Действительно, мы даже не вспомнили о старом русле. Чтобы туда попасть, следовало вернуться назад, далеко за брать вправо, да к тому же искать. Чертова проволока сглаживала неровности рельефа...
— Я покажу, это я помню, как от озера к оврагу, — снизошел Коленька. — Только это, дайте еще воды... Но идти не советую, там кабздец полный, все подохнете.
Эля вздрогнула, но, к счастью, наш юный приятель ошибся в прогнозах.
Подохли не все.

25

МАЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИК НАШЕЛ ПИСТОЛЕТ,
БОЛЬШЕ В ДЕРЕВНЕ МИЛИЦИИ НЕТ...

Корки, короче. Когда мы выбрались на большак, запахло ацетоном. Ацетон — ерунда; у меня чуть выкидыш не случился, когда песенка донеслась.
Художник, что рисует дождь...
Зараз припомнилось, как тварь усатая моего бухгалтера Личмана под эту музычку на куски пластовала. Я обернулся, слышит ли еще кто, кроме меня, но вроде никто не дрыгнулся. Такое открытие совсем не порадовало. Выходит, не зря меня поганец сержант к трубе приковывал? Выходит, свихнулся Жан?..
Минут пять я крутил тыквой, и так, и эдак слух настраивал, но песня не повторилась. Зато я услыхал инвалидку.
Сам бы в жизни не поверил, расскажи кто. Я ее услышал совершенно явственно, как будто хромала рядом по тропинке, ножками своими кривенькими, во как! Я вслушивался, мозги подпалил, но так ни слова и не разобрал. Вроде как не со мной она базарила...
Дальше мы повстречали пацаненка, я сразу предлагал пристрелить его. Если бы «Макаров» был у меня, тупоголовый депутат еще долго коптил бы небо
Однако, не судьба. Депутату кабздец пришел, и всем пришел кабздец.
Дед, чудило, просил запоминать не только, блин факты, но и собственные размышления «по теме». Так вот, мое размышление очень простое: мне жаль, что я не пальнул в пацаненка. Если бы я потратил пяток патронов, депутат, хоть он и гнида, сидел бы сейчас со мной. Держали бы вместе оборону, блин. Хотя не факт.
Струячу теперь по тундре один, очко играет, да ничего не поделаешь! А иначе как тундрой не назовешь, лес-то здоровый засох на корню, в труху обратился. Один струячу и думаю: подфартило Жану, или, напротив, сам себя надурил?!
Я тут вспомнил срочную службу. На срочке ситуация выглядела до предела просто. Ты чистишь зубы, к тебе подходят сзади и несильно, блин, дают пендаля.
— Что, Жан, — лыбились деды, — споткнулся?
Уроды, блин, вонючие. Деды были сплошь таджики и прочая срань. Как вспомню, кулаки чешутся!..
Так вот, ты обязан развернуться и с ходу врезать обидчику по зубам. Не мозговать, с кем имеешь дело, будь то сержант или лось-дедуля. Если ты не забубенишь по харе говнюку с первого раза, в следующий раз их соберется трое или четверо. Лучше сцепиться с одним и оказаться избитым в кровь, зато ни одна собака больше не подкрадется сзади.
Я изменился. Поздновато, но изменился. Теперь я луплю сразу, не раздумывая. Только так нужно, если хочешь удержаться на плаву, только так! А эти чмыри ходячие к батарее меня привязывали, ха!
Короче, мы свалили, не дожидаясь, пока экспедиция идиотов вернется с парализованной девкой. Каждый сходит с ума по-своему, я им мешать не намерен. Этот хорек, ментяра поганый, у меня еще доиграется, зараза. Пристегнул, сукин сын, к трубе, как чмыря какого в изоляторе. Якобы я буйствовал.
Ничего, обкашляем. Припомнится.
Короче, я дождался, пока эти мудаки свалят, открыл своим ключом наручники и спросил, кто со мной в Поляны. Бабки поперлись дружинить на крышу, заместо Деда старшим по каптерке был поставлен этот чудак Дима, художник от слова «худо». Диме я даже пеpo показывать не стал, он мигом слился со стенкой и открыл доступ к кладовой. Орелики придумали, чтобы втроем воду охранять, но народу уже не хватало, на тройки чтоб разбиться...
Где они теперь, где наш бодрый блондинчик Нильс, а? Червей кормит сержант, а правда — на стороне гадского Жана Сергеевича. Да не, я вовсе на него зуб не точу, как считают многие. Плевать я хотел, нехай протоколы пишет, если ишо жив...
Хреново тут одному. Як мудак, жду с моря погоды...
Дело как было? Мне власть их до балды, особенно над дебилами всякими, вроде Комарова. Я уродам этим сразу предложил — двигаем до автостанции, вдоль границы рыжей фигни, что за ночь наросла. На автостанции ловим тачку и жмем до Питера. Кому по кайфу тут лапу сосать — дышат свежим воздухом, блин!
— Может, вы, Жан Сергеевич, не заметили, но весь автотранспорт вышел из строя, — скорчил умную харю художник этот сраный, от слова «худо».
— Как твоя фамилия, земляк? — спросил я.
— Моя фамилия Ливен. — Он гордо так помахал дебильной челкой. Видать, думал, мы сразу в истерику впадем от его великой фамилии. Айвазовский блин! — А какое это имеет значение?
— А такое, — говорю. — Чтобы знать, шо на твоей могилке накарябать.
Моментом он завял, художник. Сидел бы лучше в подвале, со своей маменькой слепошарой, так нет, полез за взрослыми! Честно говоря, хрен его знает, кто из них толковее был, Ливен этот тихий или ментяра Комаров. Вот у кого точно чайник набекрень! Он же всех и сгоношил, а не я... Я так прикинул, шо Комар на напарника, на блондинчика, зуб точил. Блондинчик Саша склонялся к идее Деда, чтобы, значит, вокруг озера топать. Типа, к Белому озеру; хрен его знает, шо мы там позабыли... Вот и раздухарился Комаров, штоб назло. Стал слюни пускать, што выйдем, как два пальца обделать. Ну и вышли, как все пальцы, уродец...
— Никакого Питера, — уперся Комаров. — Мы же обо всем договорились — идем в райотдел, в Новые Поляны...
— Погоди-ка, — сказал я. — Ты шо пургу гонишь, сержант? На кой ляд нам сдался твой райотдел?
А мы уже вдоль озера шагали, поздно отступать. И у мудака этого — пушка.
— Там телефон, там крепкие стены, там сотовая связь, — тупо, в сотый раз, повторил Комаров.
— Я тоже хочу в город, — завелась блондинка. — Тогда я с Жаном в Питер! — и ко мне жмется.
Нужна она мне больно, дешевка!
— Прекратите немедленно, — вступил в общий хор депутат. — Среди нас есть представитель власти, он вооружен и отвечает за соблюдение порядка!
— А ты вообще заткнись! — посоветовала Мартынюку Тамарка, чем меня шибко порадовала. Приятно было поглядеть на его трясущуюся бульдожью харю.
— Что вы себе позволяете! — загундосил наш партайгеноссе. — И не смейте мне тыкать!
— Смею, смею! — уверила его Маркеловна. — И не плюйся тут, ишь нашелся герой! От таких, как ты, все дерьмо в нашей стране и происходит...
— Перестаньте же, нас заметят... — зашипел на них голубок Ливен. Он втянул башку в плечи, даже стал меньше ростом от страха.
— От такой, как ты, еще больше дерьма! — оригинально откликнулся Мартынюк. — Разворовали родину, а? Вот, при милиции скажу. Товарищ сержант, послушайте. Эта вот, с позволения сказать, бизнесвумен... Спросите ее, откуда у директора вшивой фабрики-кухни деньги на строительство?
— Мы идем в Новые Поляны, — тупо гнул свое Комаров и щурился в небо.
— Заткнитесь оба, — сказал я. — Заткнитесь и ступайте, куда хотите...
Они мне мешали думать. Вместо того чтобы заткнуться, продолжали топать рядом и поливать друг дружку помоями. Я подумывал грохнуть Комарова по кумполу каменюкой, отобрать ствол и вернуть нашу экспедицию в русло, блин, дисциплины. Эти уроды, блин, все они ни хрена не желали признавать порядок. Они могли только орать друг на друга.
— Неврастеничка! — шепотом кричал депутат.
Я слышал девчонку. Когда придурки не орали, я ее вообще хорошо слышал. Я ее близко не знал, да и на хрена мне знакомиться с чужими детьми? Корки, короче... Слушал, как она писклявым голоском с кем-то переговаривается, и даже, мне казалось иногда, что вижу ее глазами.
Ну, полный атас...
Я, в натуре, стал бояться, что схожу с ума. Пытался, блин, проморгаться, тряс башкой, даже остановился пару раз. Вроде помогло, а потом по новой.
— Сам психопат! — грызлась с депутатом Маркеловна. — Домостроевец, хапуга! Запугал секретаршу она из-за тебя, подонка, погибла...
— Врешь, при чем тут я?
— Заткнитесь же, уроды! — по-хорошему попросил я.
Я придумал хитрый ход. Вместо того чтобы ждать безумия, я сам побежал, блин, к нему навстречу. Я позвал инвалидку. Она не ответила, но вроде как слегка примолкла. А то, до этого, соловьем разливалась. Мне до того занятно сделалось, даже перестал за кустами вокруг следить...
— Сержант, нельзя же так, давайте посовещаемся, — взывал художник. — Вы видите, большинство склоняется к...
— Я тебя сейчас склоню, пидор! — не оборачиваясь, отрезал Комаров. Он топал первый, по середине дороги, но глядел не под ноги, а вверх.
Злые все стали, жутко злые и нервные, я прям обалдевал. И с каждой минутой все злее. Ни хрена себе, рассудил я, это шо же дальше будет, если отойти не успели, а такая лажа прет? Они просто не замечали, как у них крыша едет. Просто ни хрена не замечали! Неужто и я такой же злыдень?
Когда свернули в лесочек, я оглянулся. Что-то сердце екнуло. Как ни крути, я в сраную эту дачу немало бабок и здоровья вбил. Дом отсюда было не видать, да я и не надеялся. Скорее всего, на месте дома давно уж цементная плесень бесновалась... Побачил я на поселок и одним махом уверился, шо все в последний раз. Не вернусь сюда более, да и некуда возвертаться будет. Там маленько виднелась полоса асфальта, это то, шо от Березовой аллеи сохранилось, и штук пять домов. Очень вовремя мы свалили, гадом буду... Слева, с горы, проволока комьями лезла, забор проломила, по кирпичикам растаскивала, а справа, среди поганок, я видел мельтешащие тушки моих любимых дикторов».
Аж передернуло всего, как усы их вспомнил.
— Слышь, сержант, — сказал я в спину Комарову. — Ты базар-то фильтруй, мы тебе не алкаши в обезьяннике, штоб так относиться...
— А тебя, бандита, вообще изолировать следует! — переключилась на меня Маркеловна, как только мы свернули в лес. Я аж обалдел от такой наглости.
— Не имеете права обзывать человека бандитом! — заслонил меня узкой грудью голубок Ливен.
— А что, по-твоему, он не педик? — показал мне зубы Комаров.
Художник стушевался.
Я приглядывал за обочиной. Черных люков пока не предвиделось, зато выросла несусветная какая-то трава, я такой в жизни не встречал; вроде лопухов, но листья круглые и почти прозрачные. Жирные стебли стлались по земле, переплетались промеж себя, полный кабздец, как ковер. Короче, ногу там некуда поставить. Захочешь отойти, отлить, как пить дать, зацепишься и навернешься! Из стеблей вверх торчали отростки с листьями, а на листиках, по краям, свисали белые ягодки, точь-в-точь малинка, только в два раза крупнее. Вроде как не нашенское, но ничего особенного, да? Я в том смысле, что мало ли дряни на земле водится, в Индии там, или Бирме...
А вот хрен там, ничего особенного. Они за нами вослед поворачивались, лопухи сетчатые! Мы шпарим себе вдоль полянок, а они, вроде ракеток теннисных, марлей затянутых, вслед смотрят, только без глаз... Тихонько так, сперва и не приметишь. Короче, я бы скорее зарезался, если бы мне предложили ягодок таких отведать...
А ближайшие проволочные кусты шевелились метрах в двадцати. Кое-где еще на обочинах торчали, як мертвые часовые, голые стволы сосен. Корни их давно засохли в земле. Когда мои вынужденные спутники не цапались, становилось тихо. Но тишина мне совсем не нравилась.
Я как чуял подвох.
— Мне насрать, педик или нет, — сказал я Комарову. — Ты его драл, сержант, шо такие заявы кидаешь?
Серьезная заявка, но иначе нельзя. Не потому, что художник у меня в корешах ходил, вовсе нет. Кстати, от него таки голубизной несло. Но таки кому какое дело? Просто я не мог оставить так, чтобы какой-то гнойный прыщ в погонах поливал нас говном.
Однако Комаров не стал со мной выяснять. Потянулся было за волыной, а Маркеловна как заорет. Старух задушенных увидала, экая новость. Поперек дороги просека пролегла, а на ней столбы деревянные, на бетонных сваях. Местное электричество, не высоковольтное.
— Не подходите... — замахал грабельками художник, как будто кто-то порывался идти с мертвяками целоваться.
Это те самые тетки были, что сутки назад на разведку, блин, ушли. «Земля им пухом» — язык не поворачивается сказать, потому что до могилок им не добраться...
Что-то я сам, как баба, стал, глаза на мокром месте. Три тетки, як партизаны, прикрученные к столбам, висели. Видать, низком топали, а наверх поглядеть не догадались, тупорылые...
Тут мы впервые посовещались, вроде перемирия организовалось. Даже Маркеловна на время крыситься перестала. Я сказал, что рвану бегом между тех столбов, на которых висели женщины. Пока провода с их трупов размотаются, проскочу. Про себя я подумал, шо ежели провода размотаются после меня, то и хрен-то с ним. Дураков этих не пропустит, пойду дальше один.
Но мы проскочили, провода не разматывались.
Когда мы выбрались на место, где погиб их Гоблин, Комар, идиот, вдруг захихикал, как придурок. А мне нe до смеху было, я всерьез забеспокоился, как бы это чудило не натворило нам проблем. Лучше бы не меня, а его в подвале к трубе привязали. С каждой минутой я все больше жалел, что не послушал Деда. На хрен, лучше бы с ними двинул, все спокойнее, чем придурков разнимать...
Лес снова кипел, земля шевелилась под ногами. Справа торчали огрызки сосен, без коры и ветвей, точно их слоны обгрызли, а слева островками колосилась рыжая пакость. Меня дико раздражало, шо ветра нема, а проволочные кусты беспрестанно шевелятся, ну чисто щупальца... Их когда ножом рубишь, даже тогда шевелятся, гладят по рукам. Наш «келдыш», Дед, назвал их разорванной цепочкой, или что-то в этом роде. Типа, у проволоки где-то существует естественная среда, и в той среде шебуршится ее естественное питание, типа мелкой рыбехи. У нас такой рыбехи нет, но кусты шевелятся. Мерзость, блин...
Я думал, шо надолго застрянем там, где «цементная труба» выплюнула «уазик», но перевалили ее достаточно легко. Эта дрянь гудела и раскалялась изнутри, но щупалец больше не выбрасывала. Мы попытались ее перейти, но брода так и не отыскали. Самым гением, блин, оказался Дима Ливен. Он предложил подтянуть к трубе две упавшие сосны. Сосны, подрубленные под самые корни, лежали возле черных люков.
Лючки были молодые, не опасные. А тащить сосенки пришлось недалеко, метров сто, но взмокли мы, словно восьмидесятилетние старики. Впервые я чувствовал, как дергается сердце.
С сердцем что-то случилось.
Дергалось-то оно нехило, но не ныло, как раньше. Крепче сердце стало, во как...
Снова инвалидку услыхал. На сей раз уверился, что с мозгами — полный ажур. В смысле — не соскочил с катушек пока. Забавно, что и хромоногая меня услыхала. Вот только как такой казус приключился?..
Протянули брод, перебрались кое-как, эту уродку Тамару пришлось на себе тащить. Улеглась посередине, в центре бревна, и дальше — ни в какую. Я спросил Комарова, какого ляда мы ее с собой тащим? Нам что, без бабы хреново было? Наконец вытащили ее на тот берег, натрахались капитально. От жары у меня в ушах звон постоянный стоял; давление, блин, разыгралось. Корки, короче, ослаб малехо Жан, не тот уже возраст...
Перевалили косогор, и тут началось.
Я в спину Мартынюку воткнулся, аж зубы звякнули. Посреди просеки, аккурат у нас на пути, сидел на пенечке пацаненок. Лохматый, в штанах с заклепками и серой майке с портретом какого-то вопящего рокера.
Я сказал первым, что к мальчику лучше не подходить.
Нет, только не надо придумывать, будто я советовал в него стрелять, да? Невозможно такое представить, чтобы я кому-то посоветовал стрелять в ребенка. Нет, я просто сказал, шо лепше нам его объехать, мало ли шо. Почему так? Потому что так бывает, когда предчувствие нехорошее, да. Еще рассказывают, как люди билеты на самолет назад сдают, который упасть потом должен.
Вот и я хотел билет сдать. Пусть себе сидит мальчик, думаю, какое нам дело, но Комаров, он не слушал. Это нам теперь ясно, что в нем еще раньше рассудок повредился, а тогда кто об этом знать мог?
— Не будем останавливаться, — предложил я.
— Вы просто зверь, — упрекнула меня святая Тамара Маркеловна.
Я — «просто зверь». Ну, совсем офонарела баба! Хотел я ей выдать по первое, блин, число, чтобы грызло свое больше не высовывала, но тут меня вроде как током шибануло. Уже в третий или четвертый раз, кстати. Показалось, будто хромоножка прямо ко мне обратилась...
— Эй, парень, — окликнул Мартынюк. — Ты откуда такой? Где твои родители?
Какие, на фиг, родители!
Мартынюк сделал пару шагов в сторону, наклонился к пацану.
— Стойте! — поднял визг художник Ливен. — Не трогайте его, не трогайте!
Видать, он почуял. Да все мы, кроме козла депутата, почуяли! Он же, чмырь, выпендриться хотел, все крупного босса из себя строил.
Детский голосок в голове вроде бы пропал. Я вытер пот со лба, буквально глаза заливало. Это после гребаного варева, добытого из рыжих кустов. Когда его попьешь, все не слава богу. Желудок вроде выдерживает, но потею, как, блин, свинья в бане, и во рту словно кошка насрала. Ладно, без этого варева вообще бы копыта отбросили...
Депутат наклонился к пацаненку. За ним семенила Тамара Маркеловна.
— Ты же Володя, да? — обращаясь к пацану, защебетала Тамара. — Я его узнала... — Она обернулась к нам. — Это младший сын Зинчука, моего соседа...
Мне растереть было, кто ее сосед. Я стоял сбоку, я видел рожицу мальчика. С глазами у того был непорядок, полный непорядок. Один глаз смотрел вниз, другой влево. Но тупой депутат не замечал.
— Стой, не трожь его! — во весь голос заорал Ливен.
Но было поздно. Пацан встал, ухмыляясь перекошенным ртом. Мартынюк тоже ухмыльнулся, он продолжал ухмыляться, а пацан тянулся вверх, все выше и выше.
— Стреляй, блин! — крикнул я Комарову. Прыщавый мент туго соображал. Он смотрел все время поверх голов, даже когда спал, бредил, что его разрежет стекло. Все время поверх голов шарил. Хотя в поселке только грудные дети стекло не умели угадывать.
— Стреляй!!
— Аи, аи, — заскулил депутат. Он никак не мог оторвать руку от плеча пацана. Корчил рожи, дрыгался, но рука точно проваливалась. Тамара подняла визг, художник растопырил грабли, спрятался за меня.
— Уберите от меня!.. Ааа! Пусти, пусти, сука!!
— Да сделайте же что-нибудь! — Маркеловна зажала уши, чтобы не слышать собственного крика.
А пацаненок все рос, и дурному было уже ясно, что это совсем не человек, потому что ноги его тощие не касались земли. Мартынюк попятился, оскалясь, он норовил вскрикнуть, но крик застрял в глотке. Вонючие патлы пацана осыпались с башки, как сухая солома, под майкой на животе расплывалось темное пятно, а ноги болтались. Он стоял совсем не на ногах, а на толстом...
— Блин, сержант!!
— Руби ее!
На толстом черве. Толстом — это слабо сказано. Толщиной эта колючая гнида была с водосточную трубу, а какой длины — оценить невозможно. Она торчала из трещины в земле, теперь ведь вся земля превратилась в Каракумы, а другим концом утыкалась пацану сзади повыше жопы.
Червь проделал в нем дыру, во как.
Ливен таскал с собой неслабый разделочный тесак, только непонятно, на хрена он его взял! Я прыгнул, обхватил Мартынюка сзади, дернул на себя. Со всей силы, блин, дернул, однако не сдвинул с места. Депутат не только руку отдал, он и пузом к пацаненку приварился. Я дергал Мартынюка за плечи, за бока, его трясло как припадочного, а потом задергались все мышцы, все...
Зараза зеленая была уже внутри него. Спасать, короче, некого...
Комаров пальнул, три раза подряд, попал понизу, хорошо что не мне по ногам. Жирный игольчатый червяк дрыгнулся и попер вниз, в трещину. Пацан упал на спину, головенка свернулась набок. Тамара обнималась с художником Димой, орали оба. Мартынюка вырвало у меня из рук, да так вырвало, что кожа на ладонях задымилась. Он уже не айкал, не стонал, а стал похож на мягкую бескостную грушу. Эта вонючая груша взлетела, саданув мне ботинком по челюсти...
— Назад, Жан, назад, твою мать!
Они меня оба тащили, Дима и блондинка, а тупой мент лыбился и глядел поверх голов. Волына еще дымилилась, а Комаров снова притормаживал. Он на фиолетовом небе стеклянную стену, тупорылый, высматривал. Фигли ее высматривать, ее жопой чувствуешь, когда катит!
Мартынюк вместе с приклеенным к нему пацаном совершил кульбит и врезался в проволочный куст. Врезался смачно, кости захрустели так, шо на весь лес слыхать, проделал в проволоке траншею. Он не помер сразу, зараза, а лучше бы сдох, к ядрене матери.
Это я не со злобы. Просто больно, вместе с ним больно, блин...
Ноги Мартынюка вывернулись, сквозь брючины наружу торчали кости, ручонками он хватался за проволочные ветки, они тут же прорезали ему кожу до крови. Депутат пытался выпростать тыкву из колючего плена, но она застряла. Тело пацана лежало под ним, все так же прижимаясь животом. Меня аж скрутило от боли, другим тоже стало хреново!
— Назад, валим отсюда! — Я потащил их прочь.
— Что? Куда? — У Тамарки зенки чуть на щеки не вылазили.
А шо я ей скажу? Я просто чуял, шо у депутата в животе уже половины внутренностей нет, шо в секунду его нутро выжрали, только сердце еще колотится, и ежели мы дальше будем прохлаждаться, то станет нам не просто хреново, а схлопочем по инсульту...
Пацан под Мартынюком размазался, сдулся, как шарик, как старый гондон. Теперь та же участь ожидала депутата, ожидала всех нас, если не...
Если не прислушаемся, блин.
Сам не пойму, каким макаром, но я вдруг увидел путь к спасению. Не к окончательному спасению, но на крайняк, к спасению от всех этих гнид, что развелись вокруг. Надо было прекратить лаяться и вместе слушать. Вместе, хотя бы несколько человек. Беда была в том, шо в нашей, блин, уродской компашке добазариться было почти нереально. Комаров витал хер знает где, Маркеловна гундела непрерывно, слезы лила, вот только художник... На него еще можно было положиться, хотя и не уважаю я шушеру эту голубую. Все они гомосеки...
Раненая зеленая гнида убралась под землю, осталась от нее только дыра, но я чуял ее где-то поблизости.
— Он под нами! — Ливен подпрыгивал на камне. — Скорее, надо добраться до скал!
Скалы — это громко, блин, сказано. Просто булыжники вместе бульдозерами сгребли, когда дорогу к поселку строили. Но художник был прав, по камням идти было как-то спокойнее. По ним, кстати, далеко можно уйти, почти до самой шоссейки...
Мы побежали, блин. Клянусь, лет пятнадцать так не бегал! И бежали до тех пор, пока на скалы, то бишь на камни не выскочили. Там попадали, як те загнанные кони. Лежал я на камнях, шо вдоль дороги, воздух горячий тягал, як паровоз, и думал: шабаш, каюк пришел. Еще я думал, почему опять слышу дитячие голоса, может, глюки какие? Может, думал я, это оттого, шо у нас с Розой своих детенков нема? Не завели раньше, то больная она, то я под статьей ходил...
Пялил я зенки на черные тучи, пару раз вдали эти сволочные розовые пузыри просквозили, но нас не тронули. Мне интересно стало — что будет, если встать и руками помахать? Я встал и помахал. Эти дурики на меня как напустились... Я сказал — пошли дальше, блин, не фиг тут говно греть! Разве не чуете, что розовым не до нас?
И мы поперли вдоль дороги, примолкшие, будто пустым мешком вдаренные. Жалко депутата, все-таки, хотя говнистый мужик был, под себя права качал...
— «Дядя Жан...»
Как лбом в забор ткнулся. Ну, инвалидка, дает...
— «Какой я тебе, на фиг, дядя?»...
Смеется. Эта дурилка смеялась где-то вдали, а меня чуть медвежья болезнь не скрутила.
— «Дядя Жан, как здорово, что вы нас слышите...»
— «Кого это вас?»
Тут она малехо обескуражилась. У меня появилась секунда обтереть пот. Обернулся я незаметно на своих дуриков. Нет, ни хрена, по сторонам зыркают, жмутся друг к дружке, як бараны, никто меня не подслушивает...
— «А разве вы не слышите, как мы говорим?»...
— «Не слышу... А кого я должен слушать?»
— «Дядя Жан, со мной Саша говорит, милиционер который...»
Я сразу вознамерился пигалицу перебить. Хотел ей сказать, что мне глубоко растереть на мнение ее любимого мента, но тут наша беседа сама собой прервалась. Хрен разберешь, по каким правилам телеграф функционировал!
— Ты ее видел?
— Нет, не успел...
— Что? Что там было? — белобрысая шлюха теребила мента за штанину.
— Отстань от меня!
Видать, новая шиза приключилась, а я все о своем, задумался, закемарил на ходу. Комаров стоял на четвереньках, художник и блондинка — позади, и все вместе из-за валуна выглядывали.
Я даже присаживаться, в смысле — пригибаться, не стал. На кой мне это надо, пригибаться, когда, блин, я и так чую? Я чуял за валунами километра полтора плоской пустыни. Раньше там гудел-шумел бор. Когда приезжала Розка, мы с ней по грибки выбирались. Бухгалтера своего Личмана и прочую шушеру я за грибами не водил, потому как грибы — это личное, интимное, што ли...
Бор пропал, черничник пропал, маслята пропали, все. Здесь была граница, дальше голая плешь, заросшая лопухами с белой малиной, а за плешью — лабуда похлеще прежнего. За плешью — трещина в земле, ну, натуральная трещина, как от вулканов бывают. Лава горячая от трещины не текла, края ее осыпались, я различал срезы красного песчаника, известняка... Вполне можно было на ту сторону перековылять. Перековылять и попасть в Новые Поляны. По камешкам, по уступам...
Так я с закрытыми глазами все увидел.
— Вон там — бегут... — Ливен поперхнулся.
— Что ты несешь?! — В голосе вонючего кабана Комарова снова зазвенели истерические нотки. Этот прыщавый чувак конкретно действовал всем на нервы.
— Белый... белые медведи опять... — несмело вставила Тамара.
— Помолчи! — отмахнулся Комаров.
— Вы как хотите, а я — назад...
— Здесь не прорвемся, растопчут...
— Я тоже не пойду...
— Глядите — кости! Вон до нас уже пытались!
— Умолкни, ты, баран! — Комаров приставил волыну к мокрому лбу художника.
Я стал прикидывать, сколько часов понадобится сержанту, чтобы грохнуть кого-нибудь из нас. Он стал совсем психованным. Будь у меня пушка, эта сопля не прожила бы и десяти минут. Но пушки у меня не было, а драться голыми руками против психа я не решался.
— «Дядя Жан, сержант Саша раненый, он в подвале остался...»
Я с трудом, блин, сдержался, чтобы не послать инвалидку по тещиной дорожке. Мне как-то глубоко насрать было, сдохнет блондинчик в подвале, или ему медведь башку откусит. Меня пугало слегка, что я не мог по собственному желанию хромоножку отключить, но это тоже полбеды. Чем дольше к ее тявканью прислушивался, блин, тем отчетливей казалось, шо ишо кто-то повис на проводе...
— «... это антенна, понимаете? Алексей Лександрович говорит, что она усиливает мысли...»
— «Где антенна?» — беззвучно спросил я.
— «Дядя Жан, Дед просил вам передать, что нам вчетвером не справиться, нам надо...»
— «Не слышу, не понял! Повтори...»
Но девчонка снова исчезла.
Я открыл глаза, поглядел, куда уставился Комаров. Поглядел, и передернуло всего. Потому что впереди было все именно так, как я видел с закрытыми глазами. Голое поле с ползучей малиной, трещина, за ней — куски шоссе и магазины поселка. Новые Поляны срань такая. Я туда пару раз за пивом заезжал, а водку брать брезговал.
Вдоль расщелины, покачиваясь, шевеля усами, брели белые медведи. До них было метров двести. Они вылезали откуда-то из туманного марева и шли нестройной шеренгой, поджав передние клешни.
— Я не могу... не могу... — всхлипывал художник.
— Дима, перестань! — завелась блондинка. — Ты мужчина, как не стыдно!
— Мне не стыдно, я жить хочу!
— Заткнись! — тут же огрызнулся Комаров.
Художник заткнулся, но пополз назад.
— «Дядя Жан, только вы меня слышите, это плохо... Я же слышу вас всех. С вами еще трое, да? Вам нельзя разлучаться, тогда хуже прием...»
— «Чего хуже?!» — кажется, я спросил вслух. Маркеловна и Комаров дернулись, словно их за задницы ущипнули. Художник отползал назад.
— Куда ты, крыса? — спросил я. Я взял его за потные кудряшки, приподнял и поставил на ноги. Но пацан опять сложился, як тряпичный гамак. Черт с ним, подумал я, и без него доберемся! Я размышлял, стоит ли сказать Комарову про инвалидку. Наконец решил, что скажу попозже.
Когда придет время.
— «Прием хуже», — пищала инвалидка.

А ведь девка была права! Как только Тамара и Комаров отдалялись, ее противный голос превращался в далекое кваканье. Я повернулся и вытащил художника из какой-то дыры между горячих камней, где он собрался помереть. Мне почему-то стало страшно остаться без нового «радио».
— «Дядя Жан, Саша-Нильс раненый, очень сильно, а доктор ушел...»
— «А я-то что могу?» — Я представил себе, как начну сейчас убеждать Комарова повернуть назад, чобы забинтовать его напарника. У них и без меня любовь до гроба, блин, а тут еще я... Вдобавок, як объяснить, шо мы с малолеткой сквозь воздух треплемся? Да он меня пристрелит, кретин, и дело с концом!
— «Дядя Жан, Дед говорит, что только вы можете помочь, если доберетесь...»
— «А сама-то ты где?» — не выдержал я.
Я следил за белыми, не отрываясь. Кое-что настораживало. Спустя какое-то время я поежился. Два белых, двадцать секунд, еще четыре белых, а над ними две розовые, блин, пиявки, и ни хрена! В смысле — не враждуют, не кидаются друг на дружку, как в поселке. Помимо белых вдоль трещины, сжимаясь и расширяясь, прямо как гусеницы, резво ползли колючие опарыши. Такие же суки, как и та, что выгрызла изнутри депутата.
Они не дрались промеж себя, блин! Хищные твари, а вели себя, словно... словно солдаты на марше. Двадцать секунд — два белых, четыре червяка, сорок секунд — два белых, гирлянды, два червяка...
— Мы проскочим, если побежим строго по часам... — внушала Тамара. — Смотрите, добежим до тех камней, заляжем, переждем цикл...
— «... Симулятор сломан, мы внизу, возле антенны... Дядя Жан, это антенна, она такая огромная, как телевышка, только круглая... Мы под ней... Еще есть шанс выключить, если приедете... Но Саша раненый...»
— «Мне плевать на ваших раненых! — рубанул я, надоело с ней цацкаться. — И вдолбите себе вместе с вашим сержантом, что я не вернусь. Я еду в город...»
— Эй, Комаров, — окликнул я. — Послушай Маркеловну, она дело говорит!
— Ну, чего там? — Сержант обернулся, его рот от страха стянуло на сторону.
Этот тоже хорош... Полный кабздец, кому они оружие доверяют! Ладно бы просто трусил; тут такие дела творятся, что не стыдно обосраться, но старший из ментов вел себя все хуже. Выключался он периодически, я такое видал.
— Они приходят всегда слева, с одной стороны, — торопясь, начал я. — Это не настоящие животные, слышишь?
— Ну и что с того? — Комаров не отрывал глаз от ущелья. На его бугристом затылке вспухали мутные капли пота. — Ты что, предлагаешь с ними вступить в переговоры?
— С ними невозможно вступить в переговоры, — кротко поправил Дима. — Они не обладают разумом.
— Зато инстинктов у этих сволочей — хоть отбавляй, — зло бросила Тамара, поправляя повязку на изуродованных пальцах.
— Инстинктов у них тоже нет, — сказал я.
— А что же у них есть? — кажется, впервые Комаров проявил заинтересованность.
— У них есть программа.
— Программа? Ты что, шибко умный? Хочешь сказать, что это роботы?
— Поумнее некоторых буду, — согласился я, но дальше спорить не получилось, потому что у меня в башке загалдели все разом — и инвалидка, и Дед, и докторишка этот, забыл, как его звать...
— Ты тоже их слышишь? — тихонько спросил меня Ливен. Вот хитрован, он уже не валялся, обгадившись, за валуном, а обтер слезки и подсел ко мне. — Ведь ты слышишь, да?
— И шо с того?
— Вероятно, мы должны вернуться?
— Вероятно, ты должен заткнуться? — выдвинул я встречную идею.
Мне требовалось подумать, ой как подумать и не ошибиться!
— Кого вы там слышали? — обернула перекошенную харю Маркеловна. — Что за тайны там у вас?
— Засохни, будь ласкова, — попросил я.
Эта жопа конкретно мешала мне слушать общий галдеж. Наконец, слово взял Дед. Как и положено пахану, заткнул хлебала остальным, за что я его про себя похвалил. Дед честно признался, шо не шибко разобрался, но однако ж они нашли лабуду, из-за которой столько народу передохло. И шо это вовсе не ракета, не бомба и не космический «шаттл», набитый зелеными осьминогами, как считали наши кретины в подвале. Оказалось, они тоже шукали ракету с осьминогами, а вместо нее вышли к локатору, типа, как у нac в Пулково на звезды смотрит, только раз в сто мощнее.
Дед, блин, вообще такое залимонил, я аж решил, что перегрелся старый. Мол, активный локатор похож на снежинку диаметром полкилометра или даже больше и висит, ни на чем не держится. И как раз благодаря этой, блин, снежинке мы все друга дружку слышим и можем потрепаться... И что это не просто волны в радиодиапазоне, а особый вид излучения, напрямую преобразующий излучения мозга. И что снежинка, очевидно, рухнет, если нам удастся обесточить Симулятор. Вчетвером им слабо, еще, вероятно, подтянется Белкин с колясочной больной. Великие, блин, помощники, но нехай поспешают, потому что прочие разбежались или померли уже... И что нас с Димой просят слезно не убегать в город, особо меня, просят забить на жену, на бизнес, плюнуть и фигануть пешедралом через лес с люками...
— Рванем, — сержант Комаров приподнялся из-за камня. — Жан, рванем сразу за следующей партией червяков. Я все рассчитал, не бойтесь, мы успеем!
Тамара поправила на плече рюкзак.
— Господин милиционер, вам от них не уйти, — вылез вдруг художник. — Чем дальше вы будете убегать, тем опаснее... Давайте вернемся, нужна наша помощь...
— Жан, эй, Жан! — прыщавые брыли Комарова тряслись. — Жан, что ты встал?! Мы же решили, что будем вместе, что не расстанемся до города!
— Топай, топай, сержант, — сказал я.
— Ах, ты мокрушник! — подняла вой Тамара. — Чуть что, так голову в кусты? Вы оба — слизняки, раз бросаете женщину!
Раньше за такой гундеж я бы харю любой сучке раскроил и не поморщился, но сейчас, блин, не до нее было.
— «Дед, ты меня слышишь, Дед? — позвал я. — Шо ты пургу гонишь? До тебя часа три ходу по сраным этим буеракам! Да нас в лесу на два счета, как бобиков порвут! Депутата вон уже на котлеты порубали!..»
— «Не порвут! — очень уверенно заявил Дед — Мы вас прикроем, как прикрываем других. Не беспокойтесь, киберов мы уже научились дистанционно отпугивать...»
Корки, короче, но я ему сразу поверил. Затем я побачил, як гнида Комаров наяривает по выжженному паркету, а бизнесменша Тамара семенит за ним, проследил, как они затерялись в тени расщелины. Но чего я не ожидал, так это отваги Ливена. Ведь только что говнюк сам боялся пересечь поле, сам ховался у меня за спиной.
Он не стал драпать за блондинкой, что, виляя тощей жопой, неслась, как последняя крыса с корабля. Марлевые лопухи разворачивались ей вслед.
— А ты чего остался? — на всякий случай спросил я.
Художник пожал плечами.
Комаров упал, споткнувшись об вьющийся корень. Маркеловна обернулась, помахала ему, затем сама споткнулась. До спасительных валунов им оставалось метров тридцать. Медведи и черви пока их не замечали.
— У меня мама в поселке... — Ливен зашмыгал носом, как малявка.
— Ладно, не бзди, прорвемся, — сказал я. — Только тесак отдай! Он тебе — как псу седло.
Мы не стали дожидаться, пока их сожрут. А может, они выкарабкались с другой стороны и добрались до Полян. Стало быть, их замочит какая-нибудь сволочь там. Или в самом городе.
Так завсегда происходит, так в армии у меня было. Стоит отвернуться, избегнуть драки — тебя поставят на колени и вытрут твоей харей толчок. Стоит показать спину опасности — и считай, тебя зачморили.
— Слышь, Дед, — вслух позвал я. — Хрен его разберет, шо вы там задумали, но если не поделишься тушенкой, никаких, блин, усилий от моего больного мозга не жди!
— «Тушенкой поделюсь, непременно, — заржал Дед. — Так вы вдвоем? Замечательно! Вы нас чувствуете? Нет? Топайте все время налево, до бывшей просеки, я потом вам скажу, куда свернуть...»
— «Не надо, — вклинился вдруг мой затюканный напарник. — Мы найдем, я вас слышу...» — Но я-то не слышу! — Я подергал его за шиворот чтобы не слишком о себе воображал.
— «Вот и славно! — веселился Дед. — Пожалуйста, не останавливайтесь, времени крайне мало, они уже построили...»
Тут связь пропала. Оказалось, это Ливен провалился ногой в какую-то дыру и отстал. Пришлось дурня ня вытаскивать; он был весь мокрый от ужаса, перебздел маленько. Думал, что в дыре его ждет такая же пиявка, что сожрала депутата. Я сказал ему, что в дыре никого нет, и не только в дыре, но и на километр вокруг. Странно, что он этого не чувствовал, а я, блин, вдруг одним махом просек. Те монстры, что топали вдали, вдоль трещины, они...
Как бы поточнее, они были слегка обесточены. Короче, я стал верить, что Комаров с блондинкой дотянут до Новых Полян. А мы, Бог даст, дотянем в другую сторону, к Деду, лишь бы не пришлось снова забираться в этот сраный ржавый кустарник, мать его...
— А ты зачем? — остановил меня Ливен.
— Что «зачем»?
— Ты зачем назад пошел? Почему с ними не убежал? — Он помахал рукой в сторону дымящейся трещины. Мы от нее уже порядком отдалились, Полян стало не видать, а плоскую равнину с лопухами затянуло вроде как туманом. Странный такой туман, типа летучей паутины, не хотел бы я в него вляпаться.
— Шо ты мене достаешь? Кто еще, кроме нас, а? Передумал, и вся недолга! — оборвал я придурка Ливена. Заколебал он меня вконец.
А сам я подумал, что совсем сдурел, коли назад в пекло поперся. Как ему, блин, на пальцах разжевывать? Вместо этого я обратился снова к Деду, чтобы растолковал, что у них там за лажа и как с ней бороться...
Повернул я вдоль границы бурелома, по камням, стараясь не слишком высовываться на открытое пространство.
Дед принялся объяснять, но хрен кто разберет ученыe его словечки. Ливен копошился сзади, ни фига не прикрывая мою жопу, создавая скорее лишний геморрой, блин, но периодически вставлял охрененно умные фразы. Ну, полный кабздец, как они с Дедом дискутировали...
— Это не звери, — бормотал Дед. — Это один зверь, Жан... Они почти достроили космодром, прямо на озере, из воды... Это надо видеть... Но телескоп заметно, только если подойти вплотную, любопытныe визуальные эффекты... Волосы искрят, не пугайтесь, воздух наэлектризован... Интерфейс даже не голосовой, робот способен воспринимать и выполнять команды... Достаточно троих, чтобы прекратить генерацию новых тварей, мы практически остановили производство... Скоро подойдет доктор, он уже близко, и мы попробуем разрушить телескоп...
Доктор поступил умнее нас всех, они с девочкой не рубились сквозь кусты, не обходили люки, представляете? Ребенок интуитивно нашел гениальное решение... Белкин с Катериной просто приказали зарослям превратиться в ровную дорогу, они выстроили шоссе, вы можете себе представить? Вдвоем они не справлялись, им помогли наши милые старушки, повернули под землей одну из цементных рек; это универсальная плазма, из нее создается все... какие потрясающие технологии, Жан, как жаль, что нам не достичь...
Сейчас Белкин к нам спешит буквально галопом... Надо торопиться, поскольку кнопка на обратный отсчет не запаролирована... Это так наш Зиновий выражается... Им просто не нужен пароль, понимаете? Чтобы остановить Симулятор, остановить пожирание планеты, достаточно согласованной мысленной команды, всего шесть-восемь человек, по нашим прикидкам... Нам чуть-чуть не хватает усилия чтобы выключить локатор... Занятная ситуация, ведь они не люди, вполне вероятно, что даже не белковые структуры, а мозг функционирует точно так же... Во всяком случае, мы надеемся, что нас хватит, слышите? Жан, вы меня слышите? Сигнал пропадает...
— Слышим, слышим, — сказал я.
Мы уже не только слышали, но и видели. В три часа уложились, даже раньше добрались. Вроде как на курган подъем начался, а там — котлован длинный, и фигурки мелкие. А над котлованом кружево...
Вначале мне показалось дико, шо эдакую махину не видать из поселка, но потом мы с Димкой малехо назад сдали и на себе проверили слова Деда.
Она исчезала, антенна эта, и ямы, и озеро целиком втягивались в дымную полосу. Кому как, а мне антенна напомнила кружева. У бабки моей в деревне такими кружавчиками сундуки и буфеты покрывали. Кружева, кружева, тысячи и миллионы разом вспорхнули и застыли...
Потом пришлось присесть нам и малехо отдышаться. Я помазал ноздри мазью, которую дала мне еще раньше инвалидка. Потому что такая шиза — ежели ноздри и губы жирным чем не смазывать, моментом внутри пересыхает, и трещины до крови...
Догрызли сухари, разглядывали холм и антенну. Дед не наврал, тишина полная, всех зверюг он разогнал. Побрели мы снова, мозоли наживать, блин. Корки, короче, я к тому времени, как лесоповал пошел, уже еле ногами шевелил. А лесоповал натуральный, тут и кретин последний в любые летающие тарелки поверит. Не то чтобы я Деду напрочь не верил, но все ж сомневался. Жизнь такая, никому верить нельзя, а последнее время — особенно.
Может, от неверия мы сразу не доперли, как эту дрянь одолеть?..
Мы с художником уже на пару трепались с нашими, затем плюхнулись на какое-то бревно и отрубились, языки набок. Бутылку водяры выжрали, прямо из горла, блин. Хреново что? Что мы ее заранее откупорить не могли, штоб, значит, градус согнать, окаменела бы на фиг. Вот и пришлось водяру хлебать, но больше ничего не осталось. Паскуда Комаров пиво и коньяк унес, корки, короче...
Только я ни в одном глазу был, чем угодно покляусь. С Дедом трепался, с Белкиным, с хирургом и даже с Нильсом побазарил малость. Зашибись, даже интересно оказалось без телефона лясы точить. Врать не буду, дрейфил малехо, шо всем мои думки слыхать, да только зря дрейфил. Оказалось, вроде заслонки печной в башке. Приоткрыл заслонку — всем слыхать, а задвинул — сиди один, как прежде. Полная шиза, но я даже Нильсу наручники простил, ранило его ржавым, блин, шампуром. Видать, заражение, точно не скажу, но когда с ним базаришь, больно в груди и плечо отнимается...
Не жилец сержант, это Белкин сказал, заражение. Ежели в больницу срочно не свезти, сгниет парень.
Ладно, шо я, падаль какая, на раненого зуб точить? Тем более хоть и ментяра, а с понятиями, не то что Крысятник этот, Комаров...
Короче, выжрали мы с Димой эту водяру и сидим на бревне, на Белое озеро пялимся. А поглядеть, гадом буду, есть на что. Дед не соврал. Эти, блин, козлы, кто бы они ни были, реальный аэропорт отгрохали, прямо из воды. У Ливена рожа набекрень съехала, обалдел пацан, да и я, скорее всего, не лучше смотрел ся. Вода превратилась в лед. Лед, блин, вытянулся вверх, как будто волчок, на сотню метров вверх волчок. Да не один, а штук шесть таких волчков! И по верхотуре по всей, по внешним ободам волчков, десятки сотни огоньков носятся...
Полная шиза, братцы. Я, конечно, не архитектор там, не скульптор, но соображение имею. Никакой лед в подобной позиции не выстоит, этот факт и науке доказывать не стоит. Развалится все к чертовой бабушке, да и не только изо льда, из любого, самого прочного бетона развалится.
Мы с Ливеном переглянулись и, блин, гадом буду, подумали об одном. Подумали, что хрен мы с такой лабудой справимся, хоть шестеро, хоть тысячу челов нагони, потому как это не медведь, и не шарики, и не червяки...
Это, блин, в натуре, пришельцы...
— «Ребята, долго вас ждать?»
Это Дед прорезался, и мы вроде как слегка очухались.
— Пошли. — Я потянул пьяненького художника в гору, к краю траншеи, которую пропахал сраный Симулятор.
Шут его знает, успел бы я или нет, поднимись мы на верхотуру раньше на минуту. Может, ни хрена бы не успел, а может...
Поздно рассуждать.
Они все там болтались, на краю котлована. Здоровенная воронка такая, из той же серой пемзы, что сожрала мой коттедж. Только здесь пемза почти холодная была, засохшая, а гадость вся глубоко под землю ушла. Там, на глубине, натурально, здоровенный заводище работал. Ухало, слегонца по ногам отдавало.
Они сидели на краю воронки и махали нам, весело им, блин. Дед, Муслим, инвалидка и еще двое пацанов. Потом один из пацанов встал, и я признал в нем Зиновия, а второго пацана вроде видел вперые.
Наглая такая харя, губы кулака просят, и зенки наглые, налитые, блин... Издалека взглядом встретились, он отвернулся и пропал за грудами пемзы. Там, вокруг котлована, бруствер получился, нарост метра три высотой, весь в щепках. Я представил, как с небa, со всего маху в землю впилилась ракета и расшвыряла лес на километры вокруг. Представил и поежился: страшная сила!
— Эй, полезайте сюда! — заорала инвалидка.
— Да лезем, лезем, не вопи...
Что бы там Дед ни врал про ровное шоссе, построенное Белкиным, а сквозь лесоповал быстро хрен проберешься. Кружева все вертелись над нами, и, врать не буду, вверх глядеть страшновато было, вроде северного сияния. Ливен же только туда и запрокидывался, слюни пускал, пару раз чуть шею не свернул среди сучьев острых. Деревья тут перемололо капитально, блин, будто прожевал кто...
Я сто раз бока ободрал, пока вылез на край ямы. Там слегка обалдел, не ожидал, что внизу натуральный котлован. Пока лез, я все думал, где раньше харю эту наглую видел?
Будто напильником по стеклу резануло, блин. Иначе не скажешь. Вспомнил! Это ж он, говнюк, мне шишкой в стекло запустил, тогда на озере, и рожи корчил! Ну, блин, точно знамение какое! Ежели б я тогда не гнал в город, точно бы грызло ему отбил! А сейчас... Сейчас мне вроде как наплевать стало, потому что «мерин» тазом накрылся, и все же...
Все же нехорошо.
А когда мы перебрались через все эти, блин, ломаные сосны и елки, тогда уж совсем нехорошо стало. Я их не слышал, никого, ни Деда, ни мелюзгу, точно вымерли все. Не, не вымерли, но перестали между собой базарить и нас, блин, поучать.
На краю котлована я огляделся и замер, блин, такая неземная тишина и красотища вокруг нарисовалась. Ну, полная шиза, звезды хороводили, и кружево расплеталось, и понесло снова кофе, как тогда, в первый день.
— Алексей Александрович, — пискляво позвал Ливен и заткнулся.
А Дед, и Элька, и шабашник Муслим, они все туточки были, но молчали вовсе не оттого, что шибко задумались. Не до инкубаторов им стало, не до симуляторов всяких. А я, в натуре, пожалел, что не вылез тогда из тачки и не разбил грызло этому недоноску губастому.
Всегда надо так, поворачиваться и сразу бить.
Он был тут же, губошлеп, и кривенько так ухмылялся. Но харя у него, в отличие от нас, не кривилась и набок не сползала. И волосенки на тыкве цвета лисьего хвоста пока что не стали. Но главное, блин, даже не это.
В тыкве у него не свистело и не пело про художника, что рисует дождь. У всех наших пело, а у него — глухо, как в танке.
— Привет, — улыбнулась мне инвалидка и протянула руку, как взрослая.
Честное слово, я не собирался с ней лясы точить, мне ее персона по фигу, но не выдержал и улыбнулся в ответ. Вот такая вот фигня, губы без спросу растянулись, как у дурачка.
— Привет. — Я подошел и пожал ей руку. Потому что мы оба с ней знали, что я ее пожму.
— Ну что, друзья, приступим к изгнанию бесов? — спросил Дед. Говорить ему было тяжеленько, кожа на харе болталась, зато глазенки смотрели остро. Во все стороны смотрели. — Тяжеловато будет, но скоро главные силы подтянутся, Катенька и доктор.
И мы приступили к изгнанию бесов.

26

ЕСЛИ В РЕЧКЕ ВИДИШЬ СЛЕД —
ЭТО ТВОЙ ПОСЛЕДНИЙ БРЕД...

Трус Белкин вломился на прокурорскую дачу.
Милый заголовок, хе...
Вычурные напольные часы лежали на боку, однако усердно тикали. Блестела искусственным глазом сорванная со стены оленья голова, сквозь витражи струился мягкий фиолетовый свет. Мы обречены на фиолетовое, на сиреневое, на синее, оно повсюду.
Перед нами простирался просторный холл, размером с площадку для бадминтона, лесенки, ведущие наверх, обнимали полукруглые зеркальные стены. Саша-Нильс кивнул Раду на каминную полку — там красовались подсвечники с целыми свечами. Скорее всего, их никто никогда не зажигал. Каминное зеркало треснуло в нескольких местах. На паласе распахнул кожаную пасть заморский чемодан. Вещи внутри него лежали ровными нетронутыми рядками — рубашки, брюки, полотенца и маска для подводного плавания.
Милое дело, подводное, хе.
На внутренней поверхности дверного косяка покачивались на проводах розетки. В полумраке мне показалось, что они запачканы чем-то темным, а внизу, на паласе, засохла целая лужа.
Кровь, однако, да. И кровавые следы, две широкие дорожки вбок, под арку коридора, за угол.
— Боже, — выдохнул Валентин. — Кого-то тащили. Смотрите, там ботинок...
Нильс приложил палец к губам. Все затаили дыхание, в доме установилась абсолютная тишина, если не считать тиканья часов. Я вдруг отчетливо увидел или услышал, что живых врагов рядом нет. Ощущение внезапного прозрения, но. Нерадостное ощущение, в тягость. Словно отвалилась в мозгу заслонка, но внутрь хлынул не свежий воздух, а груды шлака, да.
Живых врагов в доме и под домом не наблюдалось, отнюдь. Дом крепился из последних сил, сваи под ним раскачивались, почва осыпалась, уступая серой пемзе, м-да. Неподалеку шныряли юркие невзрачные создания без признаков интеллекта, впрочем, вполне беззлобные. Я морщил лоб, косил глазом, но они оставались вне пределов видимости. Зато я четко видел другое. За поворотом коридора мы наткнемся на труп молодой женщины, а на втором этаже тряслась от страха двенадцатилетняя малышка. Милое дело...
Трус Белкин не успел покрыться мурашками. Моментально отлегло, так же, как нахлынуло. И вновь — лакуна вместо мозга, дрожащее желе, забитое подлостью. Не вижу, хе...
Раду чиркнул зажигалкой, раз, другой. Милое дело, кислорода в атмосфере не хватало на зажигалку. Наконец свечи разгорелись, синие тени скакнули к потолку.
Со второго этажа донесся короткий скрип. Как будто подвинули тяжелую мебель. Я попытался вернуть утраченный парадиз, разгрести груду шлака над забитым стоком мозга, но.
Нулевой результат, как и следовало ожидать.
— Вернемся, вернемся назад, я боюсь! — Генеральша повисла у мужа на плече, повисла так, что бедный генерал чуть не навернулся на скользком паркете. Когда она задрала руки, я заметил кое-что. Кое-что, вначале напугавшее меня, а затем обрадовавшее. Это говорю я, врач. Сзади на спине и на руках женщины возникли язвы.
— Мы с доктором пойдем наверх, девочка должна быть там. А вы займитесь сейфом, — Нильс кивнул Томченко и Валентину.
— Далась она вам! — буркнула генеральша.
— Вы знаете, что все, кто мог ходить, — явились сами, — сдерживаясь, ответил сержант. — Она не может прийти сама. Не стойте столбами, займитесь сейфом!
— Если я его найду, — пробормотал генерал, подтягивая пижамные штаны.
Он поднялся на цыпочки и смотрел в стрельчатое окно прихожей. В этот момент я вспомнил, что дача Томченко находилась через два забора отсюда. Это было недавно, хе. Нынче от дачи остался кусок крыши и одна стена.
Бетонный лес мягко выдавливал нас с родной планеты.
Я потрогал на поясе ножны с охотничьим ножом. Сомнительно, что отпугнет хищника, но.
Трус Белкин все отчетливее слышал голоса. Так же, как в прошлый раз, однако. Однако, к своему изумлению, различил. Уж никак не мог подумать, что предметом галлюцинации станет ребенок, девочка. Девочка расспрашивала меня.
Девочка говорила, отчетливо, внятно, связно, но. Не умоляла о помощи, как следовало бы ожидать от видения, от воспаленных шлаков подкорки...
— Нельзя нам разделяться! — попытался возразить Раду.
— А тебя не спрашивают! — огрызнулась генеральша. Ее воинственный супруг помалкивал, вытирая салфеткой багровое лицо.
Неординарный казус. У Белкина роились смутные подозрения, предтеча истерики. Ребенок продолжал беседу, внедрялся в мозг. Она заранее знала, что мы придем...
Я завладел вторым подсвечником, хе. Свечки потрескивали, ежесекундно грозя вернуть нас во мрак. Томченко гладил жену по жирной спине. На его шее появилась россыпь черных точек. Будущие язвы, да, Уже скоро, как у моей Нели. Жена Томченко почесала одну клешневидную ступню о другую, пальцы вовсю лезли из прорезанных в кроссовках дыр.
Они оба изменялись. Они озлились.
Чуть позже придет время молодых, ха-ха.
Сержант поднял руку, как заправский киногерой, как какой-нибудь шериф, почуявший близость апачей.
— Слушайте, мы не будем ругаться! Это все мерзко, но если мы повернем назад, то вернуться сюда уже не сможем... — На мокрой от пота физиономии Сашки переливались все оттенки сиреневого. Автомат он небрежно держал на плече.
Никто из нашей экспедиции не отважился ослушаться Нильса и возвратиться назад. Для этого пришлось бы без оружия пройти огромную дистанцию. Метров триста, да. Триста метров в томящей душной тишине, под угрозой налета. Пройти без огневого прикрытия по блестящей пустыне, среди мертвых домов и черных клякс... Думается, генеральская жена трижды пожалела о своих армейских пристрастиях. Гнусная жирная корова, так я ее про себя назвал. Укравшая конфеты у ребенка. Она поднялась утром наверх, ее видели ребята. Поднялась наверх, воровато оглядываясь, и хрустела леденцами Элички. Леденцы слиплись в комок, две коробки монпасье. Мы проголосовали, что конфетки оставим Эле, не станем пилить на всех. Тем более что вызывает жажду, да. Девочка не стала прятать, угощала старух и малышню.
Гнусная жирная корова с огромными ступнями и кривыми рыбьими глазами. Сожрала, обокрала ребенка, хе. Я следил, как она морщится при каждом шаге, и...
Нет, я не радовался, совсем. Белкин еще не докатился до откровенных подлостей, хотя генеральская жена была достойна хорошего пинка пониже спины. Она из той породы авторитарных дамочек, мужей которых начинают жалеть уже со дня свадьбы. Таким дамам присуще удивительное свойство находить и приручать мужиков самоуверенных, подающих надежды, но туповатых.
Таких, как наш пижамный отставной генерал.
Генеральша заковыляла за супругом. Ее изящные ступни не помещались уже в тапочках, а глаза упорно лезли из орбит, как при базедовой болезни. Блеклые грязные волосы на голове, завязанные в хвост, сдвинулись куда-то влево, точно кожа открепилась от черепа. Генерал поддерживал женушку за локоть. Пижама на Томченко болталась, промокшая и задубевшая под мышками. Еще позавчера он был намного толще. Это здорово, худеть никому еще не вредило...
Не успел я ступить на нижнюю ступеньку лестницы, как наверху опять скрипнуло. Самый обыкновенный звук, присущий человеческому жилищу, да. Но не теперь.
То, что вызывало скрип, не было человеком.
Вероятно, нервишки труса Белкина натянулись до предела, но. Белкина нельзя извинить, но, по крайней мере, можно попытаться понять. То, что Белкин сотворил, вполне можно понять. Нужно только капельку, совсем капельку сострадания, хе.
Мы ведь еще не забыли такое слово?
... Новым предметом моих слуховых извращений стала Элеонора. Кажется, седеющий озорник Белкин патологически запал на узкогрудых тинейджеров! Я даже поболтал с ней немного, извинился, что сейчас нет возможности для плодотворной дискуссии...
Сержант поднимался впереди, положив автомат на сгиб локтя. Наверху обнаружился балкончик, застеленный мягким паласом, и три двери. За первой дверью мы встретили небо. Дом просто кончился, да. Торчал кусок балки, палас свисал прямо над цементной пропастью. Всюду, насколько хватало глаз, змеились десятиметровые поганки. Ни кирпичного забора, ни мощеной дорожки, ни привычного вида на косогор, поросший юной зеленью.
Бетонная дрянь пожирала планету.
Милая картина, хе. Вот уж не предполагал, что апокалипсис будет выглядеть именно так.
Позади раздался шорох. Я поднял свечи. Никого.
Но кто-то за нами следил.
Саша бережно потянул ручку и повернулся к следующей двери. Когда дверь уже закрывалась, мне показалось, как что-то длинное, гибкое проскользнуло в переплетении серых стволов. Отнюдь не белый трупоед, хе. Или почудилось, или психика фокусы выкидывала, но сержанта я волновать не отважился.
В следующий миг снизу загудели удары ломов, это Раду с Валькой добрались до охотничьего сейфа. Уж не знаю почему, но меня от грохота кинуло в дрожь. И вовсе не оттого, что мог вернуться хозяин сейфа, но.
Мог услышать кто-то другой. Возможно, тот, кто в гораздо большей степени ощущал себя здесь хозяином, хе. Я не утверждаю, что мы разбудили, однако.
Что можно утверждать определенно в мире, где свечи гаснут без ветра, а кирпич рассыпается пылью?
Саша толкнул вторую дверь. Некоторое время мы топтались на пороге, слегка обалдев. Внутри царил хаос, словно помещение готовили для ремонта. Мебель не подпирала стены, а застыла посреди залы в нелепых комбинациях. Обои висели лохмотьями, пыль, куски замазки и стекловаты живописно засыпали банкетки и стулья. Стекла от разбитых картин усеяли пол игристым конфетти. Тысячи огоньков отражались навстречу свечам. Я толком не мог понять, что там, в глубине. Перед нами была зала, метров тридцать квадратных, а дальше, за арочным пролетом, виднелась следующая, поскромнее. Посреди залы на пол приземлилась хрустальная люстра вместе с изрядным обломком навесного потолка, экраном вниз лежала плазменная панель, диски веером рассыпались по паласу. Вдоль левой стены протянулось несколько глубоких борозд, плинтуса стояли дыбом. Столик и бюро можно было опознать с большим трудом, сейчас они годились лишь на растопку. Фигурная оконная рама вдавилась внутрь и висела «на соплях», разорванная на несколько частей. В оконный проем злорадно заглядывал фиолетовый закат. Создавалось впечатление, будто готовились к переезду, и тут по дому ударили из крупнокалиберной пушки.
Милое дело, хе.
Я изо всех сил вглядывался в пляску теней на потолке, отбрасываемых свечами. Я думал о той продолговатой, гибкой штуке снаружи, за соседней дверью. Уползла в серые заросли, уползла под землю.
Похоже на длинного ежа, темно-зеленые колючки. Колючая змея, хотя колючих змей не существует, хе. Интересно, она может проникнуть в подвал, где мы все прячемся?
— Держите выше свет, — шепнул сержант, пробуя ногой пол.
Снизу снова донеслись удары, голоса, звон посуды. Мне показалось, что жена Томченко хохочет. Я решил, что толстуха окончательно впала в детство, но потом понял, что Томченко всего лишь добрались до кухни. Вкусненькое, хе. Вкусненькое, которое можно схватить пальцами и сожрать в одну харю, потому что. Потому что дураки насытятся принципами и осколками совести. А Томченко поступят так же красиво, как сегодня утром.
Ах да, Дед просил писать обо всем. Летопись, хе. Эта жирная тварь. Я готов был спуститься и убить ее. Это говорю я, врач. Я не могу побороть раздражение, немыслимо.
— Чувствуете запах? — все так же вполголоса спросил сержант.
Запах я почувствовал. Откровенно воняло туалетом. Не скажу, чтобы я обрадовался, но для разнообразия. После дня ванили в этом проявилось нечто родное. Земное, хе.
Девчонку мы заметили практически одновременно. Она выглядывала из кресла, испуганные глазищи, ручки дрожат, сверху закутана в платок а-ля рюс. Кресло на колесиках пряталось в углу дальней комнаты, напротив балконной террасы. Вплотную к креслу примыкала бесформенная темная груда; только подойдя вплотную, мы сообразили, что это. Милое дело, м-да...
— Не бойся, — предупредительно помахал открытой ладонью сержант. — Это ты звонила в милицию? Мы пришли, чтобы тебя забрать...
Малышка кивнула. Ее перепачканные волосы кололи воздух, как у крошечной Медузы Горгоны, а взгляд непрерывно скитался с места на место.
— Это ты построила? — спросил я, не зная, как приступить к завалу.
Честно говоря, не верилось. Шкафчик с бельем, соломенное кресло, два венских стула, торшер, книжные полки, скрепленные «елочкой». Подтянуто, опрокинуто, заплевано обертками от печенья, хлебными крошками, чипсами, пустыми тетрапаками из-под зеленого чая. Малышка добралась до еды, молодец. Мужественная девочка. Не верилось, что прикованный к креслу ребенок мог создать вокруг себя подобное оборонительное сооружение. Настоящая баррикада в углу, однако.
— Нельзя бегать, — вдруг отчетливо произнесла девочка.
— Не бойся, — повторил сержант. — Никто тебя не тронет, — и взялся за торшер. Автомат он закинул за спину.
— Нельзя быстро, нельзя бегать, нельзя быстро...
— Успокойся, мы тебя заберем. Доктор, как ее успокоить?
Неприятно признаваться в гадких мыслях, но. Трус Белкин пожалел, что девочка жива. Девочке Кате следовало бы умереть, хотя бы каплю не дотянуть до. Это говорю я, врач. И как только диктофон не расплавится от подобной мерзости.
Почему я акцентирую на этом внимание? Потому что некоторые вещи происходят вопреки. Малышка жива вопреки. Она самая слабая из всех нас, но. Батареи в диктофоне скоро сядут, я должен успеть сказать. Условно говоря, существуют две модели. Трус Белкин свой выбор сделал. Вторая модель — это выбор малышки. Срединного пути не существует. Все тропинки, которые мы пытаемся окрестить срединным путем, — ложь, производные от крайностей.
Одно из двух. Либо — борьба, либо то, что натворил трус Белкин. Малышка выбрала борьбу.
— У меня нет успокаивающего, сержант. И я не детский психиатр...
Стены в углу, над креслом. Я поздно посмотрел на стены, надо было повыше поднять подсвечник, тогда бы увидел раньше. Увидел бы раньше, но вряд ли бы помогло, потому что.
Потому что. Нам ничего не поможет, хе.
Именно теперь я осветил обои в углу, прямо над баррикадой. Красиво, нестандартно, м-да. Из обоев торчали вилки и ножи, изящные вещички из мельхиора и серебра.
Кто-то швырялся ими в девочку, не слишком метко.
Огоньки свечей дернулись. Сержант потащил коляску сквозь завалы, колесики тут же застряли, запутались в каких-то тряпках. Мы навалились вдвоем, и тут все началось.
Внизу истошно завизжала жена генерала. В соседней зале раздался металлический лязг. Трус Белкин застыл, согнувшись, как вопросительный знак. От лежащего на полу телевизора долетел невнятный звук. Как будто тяжелым сапогом наступили на стеклянные осколки.
— Ложитесь... — посоветовала девочка.
Я готов был прислушаться к ее совету, но Нильс, напротив, заторопился, завертелся на месте, поводя стволом.
— Нельзя быстро, — всхлипнула малышка.
Краем глаза я уловил шевеленье в районе плоской плиты телевизора. Что-то черное, крыса, хе, милое дело.
— Ага, — сержант отпихнул электрорадиатор, торшер сам покатился. Саше оставалось совсем чуть-чуть до колесика, зажатого в углу, когда я засек движение в темной арке.
Прямо на нас, угрожающе раскачиваясь, несся велотренажер.
Девчонка завопила во всю глотку, потянулась вниз и снова распрямилась, уже с металлическим подносом в разбитых кулачках. Поднос был стилизован под палех, я его, как ни странно, успел хорошо разглядеть, да. Наверное, потому, что никогда еще не видел подноса, насквозь проткнутого вилками и ножами. Штук шесть приборов застряли в подносе, вдвое больше погнутых, покореженных усеяли пол перед креслом.
Я успел пригнуться, а сержант — нет. Два шампура с остатками полусгнивших шашлыков влетели с террасы и воткнулись ему в плечо. Третий ударил выше, разодрал щеку. Воткнулись глубоко, хлынула кровь. Еще два промахнулись, зазвенели по полу.
Девчонка что-то кричала. Нильс перекидывал со спины автомат, но делал это слишком медленно. Он думал, что противник ждет на террасе, но там было пусто. Я лучше его видел то, что находилось за занавеской: скамейка, гамак, пластмассовый столик и барбекю.
У барбекю вышел боекомплект. Как он метал шампуры, я так и не проследил, зато заметил, как стальная сковорода на ножках клацнула крышкой и неторопливо заскользила в сторону распахнутой балконной двери. Вокруг ножек барбекю замотался кабель. Пришло на ум сравнение, хе. Голодный гиппопотам. Очень скоро он нами поужинает.
Тем временем велотренажер воткнулся в баррикаду, застрял, дернулся назад. Он вел себя как маленький танк, весил, наверное, пудов восемь. Нильс отпрыгнул в сторону, со стоном выдернул из ран шампуры. Артерию не задело, однако. Кожа на щеке висела, надо шить.
— Доктор, вы видели его?!
— Кого?
— Того, кто кидался, черт подери!
Страж порядка не хотел поверить очевидному. Тренажер медленно поворачивался вокруг своей оси. Мне хотелось зажмуриться и сосчитать до десяти. Такого быть просто не могло! Обыскивая Сосновую, мы видели несколько трупов, повешенных на проводах, но чтобы взбесилась бытовая техника!
— Сержант, сзади!
Нильс показал превосходную реакцию. Он успел упасть и перекатиться за мгновение до того, как многожильный кабель с видеоплеером на конце ударил в торец книжного шкафа. Пластмассовая коробка плеера раскололась, брызнули детали. Теперь я понял, откуда взялись борозды в стенах. Проводка прорвала утеплитель и обои, а пряталась она под шкафом, свернувшись, как голодная анаконда.
На первом этаже грохнули подряд два выстрела.
— Не шевелитесь... — сиплым шепотом посоветовала девочка. Очень медленно она опустила на колени поднос. Вилки не летали. Очевидно, у стоящего в соседней комнате серванта закончились метательные принадлежности.
— Саша, не вставай... — Я застрял в идиотской позе, балансируя на одной ноге. — Оно реагирует на движение.
Анаконда поднялась над полом, раскачиваясь, словно настоящая живая змея со сломанным плеером вместо головы. Змея не видела нас, у нее не было глаз. Пока не видела. Сержант замер на четвереньках.
— Доктор, там еще одна...
Я тоже слышал шорох. Из смежной комнаты на прямом, как палка, проводе, высунулся утюг. На уровне моего лица. Он слегка покачивался, поблескивая безглазой хромированной личиной. У меня мелькнула мысль, что против такого снаряда поднос малышке не поможет.
Мы очутились в западне. На всякий случай отстегнул с пояса нож. Удобный, замечательный, но!
По лестнице загремели шаги. Раду трубил, как раненый марал. Предупредить его никак, хе. Как только дверь пошла, змея из проводов разогнулась пружиной, изготовившись к прыжку.
— Э, мужики, там труба...
— Не заходи!! — заорали мы оба.
Он заглянул и отпрянул. Молодец, проживет дольше нас, идиотов. Останки плеера со страшной силой размазались по двери, микросхемы разлетались, как брызги шампанского, хе. Нильс выстрелил и попал, потратил патрон.
Ранил, хе, вот умора! Тренажер, как по команде, возобновил атаку. Снова разогнался и впилился в баррикаду. Я инстинктивно отскочил к стене. Что-то ему мешало развить наступление...
Кабель! Милое дело...
Не его родной кабель, данному типу вообще не полагалось питание. Черный провод, в кусках изоленты, стекловаты и гипса плотно охватывал левую педаль. Тренажер разогнался в третий раз. Когда он был уже в метре от меня, кабель натянулся до предела и не пустил дальше.
Им всем нужна мамка. Слава богу, они пока не научились управлять по радио. Они — те, кто внизу держат другой конец кабеля. Шершавые, неулыбчивые креатуры, хе. Так я их представлял.
Я скосил глаза на сержанта. Он сидел на полу, выставив впереди себя оружие. Кровотечение не прекратилось, но.
— Эй, мужики... — Из-за двери несмело позвал молдаванин.
— Раду, слушай внимательно! — Я старательно унимал дыхание, чтобы речь получилась внятной. — Раду, нам нужен топор! По команде откроешь дверь, кинешь и прячься назад! Ты понял, парень?
— Сделаю! До трех считаю!
— Белкин, вы что задумали? — очнулся Нильс.
— Только так их можно отключить! Отрубить питание! Вам придется отвлечь эту гадину, а я схвачу топор.
— Какое, к черту, питание?
Дверь распахнулась. Пожарный топор, вращаясь пересек комнату и застрял в груде стульев. Метром левее — и Раду прикончил бы малышку. Милое дело, хе...
Тренажер отреагировал быстрее кабельной змеи, скакнул навстречу двери, но Саша-Нильс ногой толкнул ему навстречу уцелевшее кресло. Это дало мне две секунды отсрочки. Кожаное кресло хрустнуло под напором металла, штанга руля согнулась немыслимым образом вперед и распорола сиденье. Милое дело, металл гнулся, как пластилин, да!
В ту же секунду я перерубил кабель. Тренажер моментально затих, бумц! Как заводная кукла. Велосипедный руль с дисплеем так и остался в согбенном положении, задачка для металлургов. План удался, трус Белкин зарычал, словно первобытная горилла. Милое дело. Откуда силы взялись, хе...
— Доктор, утюг!
Вот кого мы забыли в запале! Из смежной комнаты с умопомрачительной скоростью вылетела белая торпеда. Вслепую бил, мазила! Целил бы чуть левее — точно снес бы череп, хе-хе. Утюг пролетел в паре дюймов от моей головы, врезался в решетку окна и свалился на пол без признаков жизни. Длинный кабель с ошметками плеера шустро отступил в нишу под шкафом, где прятался раньше. С балкона бился в зарешеченную дверь цилиндр барбекю.
Работали единой командой, хе. Возможно, слегка неслаженно, но.
— Доктор, провод! — Саша-Нильс держался левой рукой за ключицу, сквозь пальцы хлестала кровь. — Надо перерубить тот, толстый, он не даст нам выйти! Я отвлеку, а вы рубите!
Сержант сыграл роль мишени. Но рубить досталось не мне. В залу с рычанием ворвался Раду; в правой лапище он раскручивал здоровенный, покрашенный в красное топор, содранный с пожарного щитка, кабель прыгнул ему навстречу.
— Руби! Доктор, спасайте девочку!
Сержант бросился на врага, как отважный ловец удавов. Я поволок коляску, слушая, как позади разлетаются остатки стекла из балконной двери. Барбекю застрял, и слава богу. Зато проснулся телевизор. Рывком поднялся с ковра и подло ударил сержанта сзади под коленки. Нильс споткнулся, но удержал равновесие.
Раду вмазал с таким усердием, что вогнал топор в пол. Он буквально пришпилил неприятеля. Саша-Нильс рубил провод от телевизора. Трус Белкин бежал бегом, но. Это позволительно, спасая ребенка. Ирония, без сомнения. Чуть не полетели с лестницы кубарем.
— Скорее на улицу!
По лестнице мы спускались задом наперед. Я тащился первым, своим весом удерживая коляску с малышкой, а Нильс прикрывал. Он слабел с каждой минутой, на нижнем пролете запнулся и чуть не покатился кубарем. Навстречу нам из темноты выбежал Валентин с рюкзаком, набитым жратвой.
Милое дело, он не забыл про покушать.
— Выкати девочку на крыльцо, а ты помоги мне его перевязать! — Я толкнул Вале коляску, и очень вовремя.
Саша-Нильс закатил глаза и всем весом повис на мне. Раны от шампуров оказались серьезнее, чем. Чем трус Белкин предполагал. Молдаванин отшвырнул сумку, помог мне уложить сержанта на пол. Вдвоем мы разорвали полотенца, остановили кровь. Для человека, впервые попавшего в полевой госпиталь, Раду показал себя неплохим медбратом. Хотя бесконечно дергался. Белкин был спокоен, м-да.
Я слушал ходики. Наверху полный штиль, внизу воняло порохом, неприятель отступил. Если совсем честно, то неприятеля и не было, хе.
Валентин вернулся, глаза в кучу. Чувствовалось — он чрезвычайно не хотел возвращаться в дом. Сделал мне любезность, хе.
— Куда Томченко делись? Это ты стрелял?
Валентин икнул.
— Они сказали — забирай с кухни все, сами в подвал поперлись. А там труба...
— Что труба? — У меня внутри все упало. — Что труба? Кто кричал? Я спрашиваю — кричал кто?
— Не слышал... — Он недоумевающе уставился на меня.
Только сейчас я заметил — рубаха Валентина пропиталась рвотными массами. Он дергал пальцами воздух, искал занятости, сознание его находилось где-то. Где-то далеко от тела.
— Вы нашли ружья?
— Там... на крыльце...
— Грузи. Прямо на колени к девочке все грузи...
Я разжал пальцы сержанта, взвесил горячий автомат. Сто лет не держал в руках стального дружка, но. Некоторые навыки въедаются под кожу навсегда, хе. Как угольная крошка в морщины шахтеров.
Бог знает, сколько там патронов.
— Валентин?!
Сторож не возвращался. Я передернул затвор, поставил на одиночный. Естественно, свечи мы бросили наверху. Наверху, это весело, хе. Сержант застонал.
— Раду, где они?
— Подвал, налево... Лучше не ходите... — Парня трясло.
Конечно, лучше не. Лучше вообще забиться под одеяло и принять веселящий порошок. Излюбленный метод трусов, вроде Белкина.
Мы спустились в ад. Валя на крыльце болтал с девочкой. Кажется, он объяснял ей, как нажимать курок. Белкин послушал и засмеялся про себя. Если на малышку кто-то нападет, дробовик поможет не больше водяного пистолета, хе.
Если на нее набросится та длинная игольчатая сволочь.
Пол в подвале был залит застывшей водой. Котел лопнул по шву, трубы порвались, позади разошлась кирпичная кладка. В расщелину уже лезли цементные поганки. Милая картинка, хе.
Генерала Томченко задушила водопроводная труба. Зрелище неэстетичное. Труба не шевелилась, притворялась невинной стальной спиралью. Она сорвалась с крючков, разогнула скобы вдоль потолка. Наверное, Томченко не заметил, не сразу заметил. Пытался убежать, отмахивался. Труба проткнула его насквозь в трех местах и притянула к стене. Жесткий шашлык в пижаме, хе! Что старому дурню понадобилось в котельной?
Мы благоразумно в сторонке потоптались, хе.
— Где она?
— Там, за котлом... Ей отрезало ноги... Не ходите... — Раду был близок к обмороку.
— Какого черта? Что они здесь потеряли? Ни жратвы, ни воды...
— Деньги, — шабашник указал в темный угол. Там, между бетонным основанием котла и распахнутой дверцей сейфа, валялся металлический чемоданчик.
— Нам сказал, чтобы это... — Зубы Раду отбивали чечетку. — Чтобы на кухню, сказал, а сами сюда... Видать, заранее готовился...
Он потер ладонью свои жесткие кудряшки. Из-под смоляного цвета уверенно лез медно-рыжий волос.
— Доктор... — Саша-Нильс шатался на лесенке, баюкая перевязанную руку. — Уходим, живо, пока не стемнело. Раду, возьми одно из ружей! Доктор, вы покатите коляску? Девочка, удержишь пакеты? — Сержант коротко глянул вверх; волосатое светило уверенно сворачивало свою деятельность на небе.
Катя покивала. Валентин не подвел, затарился от пуза. Включая простынки, сухое молоко, варенье даже. Интендант хренов, да. Я не выдержал, засмеялся.
— Что такое? Что смешного?
Очухался сержант очень вовремя, да. Земля мелко затряслась под ногами. Дом приседал, осыпался. Мы подхватили сумки и — рысцой.
— Ничего смешного, — согласился я. — Просто... Простите. Вспомнил чемоданчик с деньгами. Улики, хе. Как вам такой заголовок — «Чистые руки закона»? Хе...
Кажется, мою шутку не оценили. Нам оставалось от силы полчаса. Милое дело, застрять во мраке. Я думал о Неле, как она там, и рассматривал русый затылок малышки, завернутой в яркий платок. Тонкими ручками она старательно обнимала баулы со жратвой. Я спрашивал себя, зачем все это. Мы сделали правильно, но.
Доставка еды, чтобы продлить агонию, хе.
Раду замыкал, озирался, перебрасывая из одной ручищи в другую длинное древко топора, а на крылечке малость отстал. Самую малость, да... И тут на него накинулся висевший внутри, за косяком, провод с тройником на конце. Гибкая сволочь обвилась вокруг лодыжки. Раду споткнулся, упал на ступеньки. Топор звякнул о камень.
— Ах ты, сука! — молдаванин сопротивлялся, черная жила тянула его в дом.
Он был похож на неандертальца, попавшего в плен к удаву. Голый торс, мокрый от пота, весь в царапинах. Впечатление усиливала мощная неровная щетина, занимавшая у него пол-лица. Впрочем, мужики зарастали поголовно...
— Руби его, режь! — рявкнули мы на три голоса. Ноги у меня вихлялись. На всякий случай трус Белкин отбежал по садику метров на десять, к поваленным воротам, там распахнул рот, как рыбеха. Во дворе покинутого дома раскачивались столбики с фонарями.
Валя топтался у забора, как приклеенный.
Вероятно, Раду был самый тяжелый, или. Или по совершенно иной причине. Но крыльцо затрещало, парень провалился.
— Помогите! — Он надрывал там внизу связки так, что сразу охрип.
Саша-Нильс выпустил из рук автомат. От крыльца по мощеной дорожке прямо к нам струилась трещина. На глазах трещина расширялась, лопалась облицовочная плитка, шатались чугунные фонарики.
Из дыры в крыльце столбом валила пыль. Раду, видимо, провалился не до конца, застрял где-то и усиленно взывал о помощи. Трус Белкин задвинул коляску на полосу псевдопаркета, покрывающего переулок за воротами, выдернул штакетину, она рассыпалась в руках.
Побежал вдоль трещины с пустыми руками, идиот.
— Валя, давай веревку! — Нильс молодец, вспомнил про снаряжение, хе.
Валентин застрял. Он переминался с ноги на ногу, но не мог сделать и шагу. Не то чтобы не хотел, а не мог себя победить, да. Я хорошо представлял это состояние; у меня так было, когда с вышки в воду прыгал. И понимаешь, что назад неудобно, а ноги словно ватные.
Не доходя нескольких шагов, я не выдержал, стал на четвереньки. Из дыры валила серая пыль. Не стоило приближаться, парень уже умер. Не слышал я его сердце, не слышал.
— Валя! — опускаясь на живот у дыры, хрипло позвал Нильс. — Я его вижу! Иди сюда, живо!
— Ни хрена подобного! — внезапно сорвался Валентин. — Тебе надо — ты и иди. Я возвращаюсь назад.
И положил кулачище на приклад ружья. Мне совсем не нравилось, как он все время норовил потискать свою пушку. Мы застряли на четвереньках. Малышка беззвучно плакала.
— Раду! — закричал сержант. — Эй, отзовись! Его голос словно провалился в пуховую перину. Дом смеялся, пустой и мертвый, в крыльце зияла рана. Рядом валялся обрывок провода, но не нападал.
— Нельзя быстро бегать, — в который раз, как слабое эхо, повторила малышка. — Они нападают, когда бежишь.
— Я сваливаю! — Валентин демонстративно шагнул по переулку.
— Они железные... — Девочка закусила губу. Потом не выдержала и заплакала.
— Мы договаривались, что будем держаться вместе! — напомнил Саша.
— Вот и держитесь! — нехотя обернулся сторож. — А меня увольте!
У него на лице дергались сразу бровь и уголок рта. Внезапно мне стало его жалко. Валя не хотел никому зла, просто не выдержал нагрузки. Похоже, что наша скромная коалиция дала трещину. Остатки коалиции, да.
— Проваливай, сука! — зарычал Нильс, вскакивая. — Только проваливай насовсем! Не дай бог тебя, гаденыша, в доме встречу! — Он забылся и взмахнул пораненной рукой, присел сразу. Занавеска, которой я его перевязывал, намокла от крови. Неужели артерия, хе. Тогда плохо. Белкин втянул воздух обеими ноздрями, словно так точнее приближал будущее.
Но близкой смерти сержанта я пока не различал. Зато чувствовал кое-что похуже, да. Цементный лес пер влево, попер на Березовую аллею. А с противоположной стороны, с холма, ускоренным темпом наступали заросли ржавой проволоки. Они уже перемололи, раздробили кирпичную ограду. Впереди проволочных чащ проступали ряды черных люков. Так много люков мы не успеем сжечь, они плодятся, как грибница.
Узкая полоска поселка, чудом уцелевшая, затягивалась. Вероятно, нас прикрыло озеро. Кто-то главный, кто-то, затеявший веселье, исправлял ошибку, хе.
Тут Катерина заплакала в голос.
— Вы что, очумели совсем, при ребенке? — вставил реплику трус Белкин. — Взрослые люди, да что же это такое?
Нильс сплюнул, по пути подобрал автомат. Входные двери за его спиной походили на голодный беззубый рот. Валентин попятился. Я кое-как разогнулся, заступил сержанту дорогу.
— Нет! — тихо, но твердо сказал я, чем несказанно сам себя удивил. — Не трогай его. Разве не слышишь?
В этот миг лохматое солнце закатилось за фиолетовую тучку, и озверевшие лица мужчин стали совсем черными.
— Пропустите, — ровно сказал Нильс.
— Ты думаешь, я обоссался? — зарычал из-за штакетника Валентин. — Ты думаешь, ты один герой, а остальные — говно? Нет больше паренька, разве не ясно?!
Саша-Нильс молчал.
— Вот что, давайте без драки, — торопливо начал трус Белкин. — Товарищ милиционер, мы сами с вами вызвались... разведать, так сказать... и помочь с девочкой, но...
— Там человек остался, непонятно разве? — сделал последнее усилие сержант. Повязка на его руке стремительно темнела.
— Если мы немедленно не перевяжем вашу рану, вы умрете от потери крови, — предупредил я.
Нильс так громко скрипнул зубами, что я вздрогнул. Потом сплюнул, отпихнул Валентина и первый зашагал по полированному псевдопаркету, да. Повернул домой. Я развернул коляску. Паркет под ногами тихонько дышал. Бородатое светило лыбилось и терлось гривой уже о самые верхушки поганок. Очень далеко, на пределе моей чувствительности, пролетели розовые шары. Вышли на охоту, милое дело...
— Будь добра, не хнычь, — попросил я малышку, не слишком надеясь на понимание. Однако, милое дело, девочка заткнулась. И трус Белкин покатил ее дальше, громыхая колесами. Толкал и сочинял, что скажу там. Что скажу там, если Он все-таки существует. И еще, да. Еще обдумывал момент, трусы всегда обдумывают. Я прикидывал, вколоть себе оставшееся. То, что я вколол Неле, или мучиться, пока Он не призовет.
В родной, хе-хе, двор мы вкатились затемно. На крыше отсутствовал часовой, м-да. Я издалека понял, что они ушли. Бросили на произвол женщин, стареньких тетушек. Они ушли, шлейф их нервных мечтаний трепетал над горячей землей. Шайка Жана ломанулась навстречу гибели. Дед поступил хитрее, Дед, да. Сгоношил детей к эпицентру.
Я наслышан, я болтал с призраком Элеоноры, я знаю про Симулятор. Осталось превратиться в Македонского или Бонапарта, и процесс завершен. Логический финал для труса Белкина — сбежать в уютную гавань безумия...
В прихожей я заставил Нильса лечь, перевязал. Подвальное население кинулось жадно делить добычу, Валя выстрелил в потолок. Я не хотел спускаться к ним. Там, в гараже, все было кончено. Кончено то, что так чудесно началось тридцать два года назад, когда аспирант Белкин волочился за самой красивой выпускницей.
Катерина подергала меня за палец.
— Пойдемте, надо спешить...
Куда пойдемте? Лично я уже пришел. Тупик, конечная, хе. Поселок сжимало тисками, слои глины трещали от напора, выдавливали последнюю влагу, Это меня капельку оправдывало, да?
Оправдывало то, что сделал трус Белкин. И собирался сделать. Катал в кармане шприц. Это не больно, как не больно было Неле. Она не могла дальше жить с такой спиной. С таким ртом, с такими пальцами.
— Не надо, пожалуйста...
Кто-то мягко погладил мое сердце. Кто-то взял меня за руку. Маленькая шершавая ладошка. Трус Белкин чуть не завыл, запрокинув горло к звездам. Звезды сияли сложным октаэдром. Звезды далекой галактики, да.
— Спасибо... — чуть слышно прошептала малышка, — Давайте догоним Элеонору? Они меня ждут...
В следующий миг я уже знал, что. Что девочка Катя продолжала борьбу. Зачем ты так упорно цепляешься, хотел спросить трус Белкин. Существует единственная причина, по которой парализованной малышке имеет смысл цепляться.
Продолжение. От внезапной догадки меня залихорадило. Трус Белкин слышал вперед на несколько мельчайших единиц времени, он недостаточно долго пробыл на Сосновой. Все, что западнее Березовой аллеи, попало под основной лепесток излучения, хе. Малышка провела там вечность.
Почему она живая, хе. Уворачивалась от вилок грызла чипсы. Заранее предугадывала, неосознанно. Малышка жива, потому что видит вперед на месяцы, на годы.
Она мечтает продолжиться. Маленькая всклокоченная голова, острое личико в потеках грязи, набухшие веки. Она уверена, что родит детей.
— А может, лучше в Поляны? — Трус Белкин присел перед коляской, чтобы ребенку не пришлось задирать голову. Глупее вопроса парализованному ребенку я задать не мог.
— Не лучше, — серьезно сказала Катя. — Это как на карусели. Чем дальше, тем страшнее кружит...
И я поверил, не лучше, да. Как на карусели, милое дело. Центробежная сила нарастает. Идти надо в центр. Надо было сразу послушаться старика.
Белкин зашевелился. Отсыпал из общей кучи консервов, взял две бутылки воды. Подумал, сунул девочке ружье. Стоило позвать Нильса. Я сжал зубы и спустился вниз. Сразу же стало ясно — сержант не дойдет. Никуда не дойдет. Вокруг него копошились тени, женщины вылизывали тушенку, плакали. Саша-Нильс усмехнулся. Мы немножко поговорили.
— Я виноват, — сержант стукнул кулаком. — Я подставил вас из-за дурацких ружей.
— Ерунда, — сказал я. — Томченко сам виноват.
— Не ерунда, — уперся он. — Немножко полежу и встану... Док, вы видели? Я стал рыжим... Каково, а?
— Круто, — сказал я. — Мы догоним Деда.
— Вы не догоните их, — беззлобно уронил Валентин.
Я поглядел на него сбоку. Мне через месяц исполнилось бы пятьдесят четыре, Валентин моложе лет на семь, но. Сгорбленный, лопатки торчат, щеки обвисли. Сломался внутри, жила перетерлась. Так фатер мой говаривал, хе.
— Пойдемте вместе, — предложил я. Так, на всякий случай.
— Тоже мечтаете заткнуть кран? — Валентин сплюнул. Не долетев до бетонного пола, его слюна превратилась в мутную стекляшку. — Чушь все это, нет никакого крана, Дед от жары подвинулся. Слушайте, Белкин, бросьте эту затею. Жратвы у нас сейчас полно, оружие есть, воды на троих надолго хватит... передохнем, выспимся и двинем к шоссе, догоним наших...
— А девочка? А женщины?
Сторож сухо рассмеялся. Мне показалось, что я услышал не смех, а карканье. Показалось на долю секунды. Я видел его смерть, но промолчал.
— Они погибли, — перебил я поток его словоблудий. — Все погибли, и ваши, и наши...
Чему я его научу, чем исправлю? Можно ли обучить труп?
— Кретин, — выплюнул вдогонку сторож.
Он не слышал, смешной человек. Он не слышал, как мускулы сжимаются на горле поселка.
Катерина ждала меня наверху, в прихожей. Дверь я забыл запереть, за дверью полыхала роскошная ночь. Два часа пышного бархатного великолепия окутали нас.
— Такие черные, прячутся на земле, — деловито произнесла девочка. — Их надо далеко обходить. Остальные — сами трусишки... Пока проволоки нет, это не их территория...
— Угу, — глубокомысленно изрек я. Это точно, хе. Милое дело, не их территория. Скоро будет их, и тогда они перестанут быть трусишками. Тогда они сунут безглазые рыла к нам в подвал, хе. Что интересно, малышка обозвала псевдолес «проволокой», хотя у себя, на Сосновой, видеть его не могла.
Милый ребенок, хе.
Перед сторожкой трус Белкин сделал две смешные вещи, позер несносный. Раздавил в кармане шприц с тем самым. Раздавил то, чем убил свою жену. Затем Белкин с наслаждением скинул пропотевшую гнойную рубаху и рыхлые тряпочки, оставшиеся от спортивных кед. Прикоснуться к спине я не отважился, там шевелилось. Зато я мог видеть собственную лопатку, почти не поворачивая головы. Что-то происходило с кожей, с глазами, да.
Я изменялся.
Загнувшиеся когти весело царапали зеркальную поверхность озера. Я гнал напрямки.

27

СИМУЛЯТОР

Очевидно, нужен кто-то другой. Нужен человек, обладающий более ярким даром рассказчика, владеющий красками речи. Я не оратор, я физик, кабинетный червяк, на старости лет попавший в передрягу.
Мы увидели телескоп, только подобравшись к нему вплотную. Николай не обманул, провел нас по дну оврага до самого Белого озера. Без Коли мы бы этот путь не преодолели в таком темпе.
Николаю антенна показалась похожей на снежинку, мне же, скорее, она напомнила гигантский комок сахарной ваты. Невесомая конструкция, потрясающая размерами и легким изяществом, внезапно выплыла из дымки и размахнулась над нами на полнеба.
В первую минуту мы онемели. Могли только стоять, запрокинув головы, и смотреть.
Затем мы поглядели вниз и увидели собственно Симулятор. То, что Коля обозвал космическим кораблем, вероятно, посадка получилась не самой мягкой, хотя отсюда оценить траекторию было сложно. Спускаемый аппарат вошел в атмосферу под острым углом. Симулятор как минимум трижды подпрыгнул, ударяясь о землю, вспахав траншею глубиной в десяток метров.
Он действительно сожрал лес на огромном расстоянии вокруг себя. Он практически оголил бутовые слои грунта, преобразуя среду. Но сильнее всего он изменил озеро Белое. Там искрили, переливались сотни огней, там вода выросла уступами, замерла каменными воронками разного диаметра...
Озеро готовилось к приему десантных ботов.
— Что будем делать? — спросил Зиновий.
— Будем раскачивать его и ждать остальных, уже недолго.
И мы уселись на самом краю цементной воронки. Со слов Коли, совсем недавно она была раскалена, а вокруг стояли стон и грохот. Вероятно, Симулятор прошел очередную фазу. Жара и грохот сместились к югу. Мы находились в эпицентре. Я лег на спину и стал смотреть вверх. Зрелище завораживало, не позволяло оторвать взгляд. Мелькая стеклянными гранями, причудливыми завитками, переходами хмурого света, занимая все небо, кружилась исполинская чаша антенны.
— Доктор с девочкой уже близко, — сказала Эля.
— Надо мину или гранатомет, — рассуждал Николай. — Шарахнуть по ней как следует...
— Ты думаешь, гранатой можно Это вскрыть? — засмеялся Зиновий.
— Я думаю тебе дать по зубам, чтобы рожи не корчил! — вскипел Николай.
У Муслима и Элички отвалились челюсти, а у меня с глаз вдруг словно упала пелена. Я давно понял, с кем мы имеем дело, и лишний раз подивился вывертам судьбы.
— Не отвлекаемся! Думаем только о локаторе...
Я сказал Зиновию, чтобы он не связывался. Сейчас нам только драки не хватало. Кстати, Николай мог бы уйти, но не уходил. Мы разлеглись на краю траншеи, как отдыхающие на пляже. Иногда мы ненадолго проваливались в сон; в какой-то момент Эля сообщила мне, что Коленька тоже «слышит», но плохо, периодами. Меня это скорее огорчило, чем порадовало, я даже не сразу разобрался в себе.
Просто мне не хотелось, чтобы этот... этот человек нас слышал, когда мы общаемся невербально.
Дальнейшее произошло быстро и... скучно, если позволительно так выразиться об убийстве. Вы чувствуете разницу между гибелью целого полка на войне, под бомбами противника, и гибелью одного благородного человека, скажем, на дуэли? Вся разница в том, что от войны мы подсознательно ждем массовых смертей и отказываемся верить, когда наших близких режут бритвой наркоманы...
Почему убийство в подъезде кажется нам лишенным смысла, а за убийство целой армии мы награждаем полководца обелиском и орденами?..
С юга к нам пробирались Жан и Дима Ливен, их даже не пришлось защищать от хищников. Ударный фронт Симулятора уже укатился далеко, и близлежашие леса слегка успокоились. Из поселка катил кресло Катерины полуживой от усталости доктор Белкин.
Катерина строила дорогу, попросту расплавляла псевдорастения, раскатывая их в паркет. Немыслимо; если бы Симулятор прочистил наши мозги пораньше, скольких смертей удалось бы избежать?..
Мы сели в ряд на краю. Никто не знал, как начинать, все ждали приказа от меня. Удивительно, с чего они решили, что я хочу ими командовать! А я пытался представить себе мир, породивший подобную философию захватов. Эту философию даже нельзя назвать жестокой; жестокость, по крайней мере, подразумевает эмоции, сильные эмоции.
Симулятор не был жесток. Он даже не полюбопытствовал, нет ли случайно на планете разумных существ...
— Для начала давайте попробуем остановить вращение локатора.
— Почему именно вращение?
— Ну надо же с чего-нибудь начать.
— А если нам на голову грохнется?..
— Не должно... — По запрокинутому лицу Зинки пробегали неясные тени; это миллионами граней кружила над нами «снежинка». — Все вместе постараемся думать об одном! Представляем, как будто пережали ладонью энергетический кабель, ясно? Ну, вперед...
Первым пришел Жан, и почти не ругался. Возможно, он решил держаться компании большеногих панцирных уродцев, чем пропасть в лесу. Но Жан Сергеевич не был бы собой, если бы не приставал каждые две секунды; у него ведь шило в заду. Я устал ему отвечать, что надо просто лежать и стараться соединить мысли, а Эля и Зинка все сделают. Они самые молодые, у них эластичный мозг. В какой-то миг я почти разозлился, открыл было рот, но, к моему изумлению, ответила двенадцатилетняя Катя.
— Ничего не надо, — просто сказала она. — Ничего не надо говорить. Закройте глазки и думайте, что та черепашка внизу должна стать холодной.
Девочка была права, хотя не видела еще, что там, в воронке. Мы стали думать о холодной черепашке. Те, кто создал техническое чудо, зарывшееся в кучу сосновых веток на дне траншеи, адаптировали ее рецепторы к несколько иному типу мышления, но они не использовали паролей или хитрых ключей.
Симулятор отключился легко. У меня даже давление не повысилось. Мы не сразу поняли, потому что первые минуты ничего не происходило. Всего лишь пропало тиканье...
— А ну тихо! — рубанул ладонью Жан.
Все замерли, как в детской игре.
— Что? — одними губами спросила Катя.
— Ветер...
— Точно, ветер...
— Ой, млин, солнце!
Еще не веря, я задрал голову, и над отвалами игольчатой пемзы, над полегшими, как по команде, зарослями рыжей проволоки увидел стремительно расширяющуюся дыру в небе. Это было одновременно ужасно и невероятно красиво. Как будто весь наш мир доселе прятался в плотном вонючем мешке, а теперь его кто-то прорезал и запустил в дыру огромные прохладные ладони.
Вокруг булькало, шипело, выстреливало, как будто разом вскрылись сто тысяч бочек шампанского. Катерина плакала, Муслим что-то кричал.
— Дождь, вы слышите, дождь!!
Ну конечно, мы совсем позабыли, как должно протекать привычное петербургское лето. Дыра в индиговом небосклоне безудержно расширялась, лохматое солнце окончательно поблекло, на смену ему явились оттенки свинцового, кучерявые, волосатые, противные тучи, беременные косым нудным дождем. Но в эту минуту любой, самый кислотный и простудный дождь казался мне знаком боженьки.
Ветер дул все сильнее, со свистом вспарывал ржавые колючки, первые капли проваливались в расщелины, и серая пемза вскипала от контакта с водой, скукоживалась, как будто это была кислота. Дождинки впивались в пыльную почву, просачивались насквозь, не имея возможности насытить ее. Теперь, чтобы ее насытить, понадобятся сотни, тысячи тонн воды.
Титаническая антенна не упала нам на головы, не осыпалась градом из смертоносных осколков. Она растаяла, мягко и незаметно, словно подмигнув напоследок.
Я не мог сдерживаться, открыл рот и высунул язык.
Вода, ветер, холод. Что есть лучшего на свете?
— Кончено, вы слышите, блин! Кончено! — Дима Ливен с хохотом сполз на дно траншеи. — Мы заткнули фонтан, мы справились...
— Дима, нет! — Муслим покатился вслед за художником. — Не ходи туда!
Каюсь, я не почувствовал опасности.
Мы хохотали и плакали разом и не могли остановиться.
— А ну, все наверх, утонем! — замахал руками Белкин. — Жан, помоги мне с коляской!
Говорить было все труднее, приходилось уже кричать во весь голос. Дробно стучал дождь, но, стократно перекрывая его, разлагалась, сходила на нет псевдоорганика. Цементный лес вдали колыхался, опадал, бугрился чудовищными пузырями, растекался лавой. Кусты рыжей проволоки полегли на многие километры вокруг. Они чернели и превращались в густую маслянистую массу, похожую на сырую нефть. Вода не смешивалась с этой массой, а пробивала насквозь.
— Лексей Александрыч, смотрите! — Дима Ливен что-то показывал мне со дна воронки.
Панцирь черепахи раздвинулся, обнажив блестящее нутро. Издалека это напоминало соты. Дима держал в руке предмет, размером с пепельницу или небольшую книгу, чем-то похожий на кастет.
— Лексей Александрыч, оно само выскочило наружу!
— Давай тащи сюда! — замахал руками Жан.
— Не прикасайтесь! — одновременно отдал противоположный приказ Белкин.
Мы все посходили с ума. И тут Симулятор взорвался.
Несильно, явно не с целью нанести повреждения любопытным земным варварам. Скорее, это походило на самоуничтожение. Так ведут себя засекреченные микросхемы при попытке взлома.
Он взорвался и убил Диму Ливена.
Инопланетный божок призвал свою последнюю жертву.
Когда внизу рассеялся дым, на дне новой воронки осталась лежать матрица, и я сам спустился за ней. Матрица, сердечник, записывающая головка, обзовите как угодно. Теплый металл, или вовсе не металл, неслыханной плотности. Судя по размеру, она должна была весить пару килограммов, но весила не меньше десяти.
Она мне не нравилась, но я ее забрал. Потому что даже без антенны эта гладкая штуковина продолжала общаться с космосом.
Элеонора рыдала, Жан матерился, угрожая неизвестно кому, доктор баюкал Катерину. На Белом озере рушились водяные столбы, вода с ревом плескала на опустевший берег.
Мы победили.

28

ПОПРОБУЕМ ВЫЖИТЬ

Мы улыбались, мы хохотали и никак не могли остановиться. Катерина ловила ладошками воду и размазывала по чумазому лицу, Муслим бухнулся на коленки и молился, Белкин и Дед прыгали в обнимку, как первоклашки. А дождь все шел и шел, точно небо вознамерилось вылить на нас все свои слезки, накопившиеся за последнюю неделю. Лужи собирались в самые настоящие пруды. Ручьи со звериным рычанием заполняли трещины, ломились сквозь переломанные стволы, волокли за собой обрубки сосен и тонны засохшей хвои, коры, листьев. Нам пришлось спешно взбираться назад, на край воронки.
Вокруг стало ясно, так ясно, как и должно быть. Пропало мерзкое марево, целыми днями колыхавшееся вокруг, пропали дрожащие восходящие потоки воздуха. Растеклись ржавые кусты, на глазах распадались за Белым озером цементные поганки, валились одна на другую, как костяшки домино.
Пустыня расстилалась вокруг.
Мертвая пустыня.
И с каждой секундой становилось все холоднее. Катерину вовсю бил озноб, Белкин закутал ее в одеяло, но одеяло промокло. У меня тоже начали стучать зубы; ноги вымокли по колени.
Меня охватил ужас, когда я увидела, насколько далеко Симулятор успел уничтожить все вокруг. Сотни, если не тысячи квадратных километров, и цепочки из костей...
Я невольно попятилась, но вовремя разобралась. Это вовсе не кости лежали цепочками вдоль озера. Это разлагались без запаха колонны молоденьких белых медведей, таких пушистых, свеженьких, нетронутых. Симулятор родил их совсем недавно, медведики так и померли, не вкусив радостей короткой земной жизни...
— Смотрите, вот они, подлецы...
— Да кто? Кто?
— Вот кого надо благодарить за наши многострадальные спины... — Дед подцепил палкой нечто, похожее на комок водорослей.
— О черт! — простонал кто-то. — Меня сейчас вырвет...
Я не сразу поняла, что же Лексей Александрыч там держит. А потом точно такая же штука шлепнулась на мокрую землю у самых ног, потом еще одна, а Зинка потянул за рукав и показал целую горку, черную жирную гору водорослей на внутреннем склоне воронки. Туда потоками стекала вода, бесформенную кучу размывало...
Я уже отвела взгляд, не понимая, но Зинка что-то кричал сквозь непрекращающийся треск и хлопки, и тут я заметила, что черная куча шевелится...
Это были они, летучие скорпионы.
Нет, не скорпионы, но чертовски похожие твари с полупрозрачными парными крыльями, заостренной зеленоватой задницей и черной блестящей спинкой.
— Это они, суки, сожрали изнутри дружка Людоедовны!
Ножки скорпиона трепыхались, длинные, складные, с крючками на концах.
— Подыхают, сволочи! Так им и надо...
Я чувствовала, что еще немного — и меня точно вытошнит. Я вспомнила, как ночью кто-то царапался о стекло. Это были точно они, первая партия, еще неловкие и несмелые. Если бы Симулятор проработал еще сутки...
— Вы представляете, сколько их родилось за последние часы?.. — Доктор забрал у Деда палку с подвешенным псевдонасекомым, достал из кармана лупу и разглядывал «экспонат» в упор.
С летучего скорпиона капала черная слизь, его кожистое, словно перевитое венами тельце напомнило мне высохший член, крылья трепетали. Вместо длинного хоботка рыльце псевдонасекомого заканчивалось полукруглыми вертикальными пластинками, усеянными мелкими крючками. Пластинки были размером с пятирублевую монету.
— Спина, точно, точно... Эти сраные язвы скатались, как войлок! — подпрыгивал от собственной догадливости Жан. — Они защищают со спины...
— Защищали бы, если, — меланхолично поправил Белкин, пытаясь авторучкой разжать дисковидные челюсти летучей твари. — Забавно, чрезвычайно забавно. Комарик просто не способен нападать иначе как сверху. Он охотится, как клоп, на это указывает строение ног и захваты на кончике хвоста. Падает сверху и грызет...
— Да у него и глаз нету... — оживленно подхватил Зинка.
— Зато есть жало на хвосте. Он парализует жертву и...
Тут Эличка поплыла. Впервые показала себя жалкой размазней. Согнулась пополам и не слишком деликатно блеванула у всех на глазах.
Последний и единственный раз в жизни со мной это случилось в прошлом году, на дне рождения одной тупой дуры с третьим размером груди. Никто из пропахших паленой «мальборой» сосунков не пожелал танцевать с хромоножкой. В результате хромоножка упилась шампанского, добила сверху водочкой и надолго оккупировала хозяйский туалет.
Одним словом, Эличку там запомнили.
Эличка тоже запомнила и зареклась повторять. Но сегодня повторила, без участия алкоголя. Я представила себе, как «комарики» ползли по потолку и падали сверху на лицо беспомощного парализованного парня. А он чувствовал, как они выгрызают глаза, и ничего не мог сделать...
Мужчины проявили себя истинными джентльменами. Мне даже принесли воды из ближайшей лужи и сразу отвернулись.
— Доктор, но способность к полету на этой планете обусловлена совсем иными...
— Отчего вы так самонадеянны, юноша?
— А откуда подъемная сила у гирлянды, по-вашему?
— Вот вам очевидное доказательство...
— Чушь несете! При подобной скорости мутаций должно было выделиться колоссальное количество тепла; и где оно?
— Очевидно, вы хотели сказать энергии, а не тепла? И мутации здесь ни при чем. Нахватались терминов, тоже мне! Мутации — это, извините, генный сбой, а какие гены у куска бетона?..
Я вытерлась и, наплевав на дизентерию, прополоскала дождевой водой рот. Мне как-то не верилось, что после всего нас может пригвоздить к койке ерундовая дизентерия.
— ... что в Симуляторе произошел сбой программы, — увлеченно втолковывал окружившим его мужикам Зинка. — Сбой, иначе как объяснить, что панцирь на спине еще не сформировался, а комары уже вылетели?
— А что, они должны были подождать, пока ты весь коростой покроешься?..
Наши умники так бы и пререкались дальше, если бы не Катерина. Она запрокинула голову, ловила дождь открытым ртом, следила за тучами, и вдруг как завопит:
— Птицы! Утки, настоящие!..
И все, как безумные, стали подпрыгивать, словно над нами косяк страусов пролетел.
— Твою мать, утки!
— Точно, ребята, настоящие, крякают...
Когда я кое-как привела себя в порядок, треск и хлопки слились в непрерывный гром. Это рассыпалось на части и впитывалось все, что ненастоящее. К моему великому счастью, от груды дохлых «скорпионо-комаров» ничего не осталось. Они взрывались и лопались почти без запаха.
Они распадались вместе с цементными лесами. Мы устроили привал под поваленным набок пнем. По корням текли ручейки. Я набрала Катеринке попить в консервную банку и сама причастилась. Наверное, мы в жизни не пили воды вкуснее. Запах кофе почти пропал, в зените среди туч даже мелькнул разок кусочек неба.
Неподалеку с треском плюхнулась розовая гирлянда. Дед выхватил пистолет, Жан встал в стойку с топором, но искусственный хищник опасности не представлял. Лишившись мозга, он походил на грязный съежившийся презерватив. Некоторое время гирлянда вздрагивала колоссальным телом, разбрызгивая вокруг себя розовую маслянистую жидкость, затем окончательно затихла и растеклась, размазалась по кочкам. Метрах в тридцати от первой со всего маху шарахнулась о каменистый уступ вторая гирлянда. Головной розовый шар оторвался, взмыл в небо, снова упал с жалобным свистом.
Я вспомнила слово. Агония.
Ржавая жидкость впитывалась в трещины. Ветер нес ароматы хвои и морских водорослей. Слева от траншеи потихоньку наметились очертания проселочной дороги.
Муслим что-то кричал издалека, он забрел на противоположный край воронки, но мы не слышали. К голосам вернулся прежний тембр, исчезла раскатистость, глухое рокотание, уже ставшее таким привычным. Теперь приходилось кричать, чтобы пересилить шум дождя.
— ... Скорее! Потонем тут...
— Он дело говорит! — Жан Сергеевич задрал голову и отплевывался, точно морж. — Валить надо, пока волной не накрыло! Ты глянь, как на озере вода бесится!
Как будто реагируя на его слова, со стороны озера долетел громкий скрежет. Теперь я знаю, с каким звуком в Антарктике откалываются льдины. Вертикальная «этажерка», в которую превратилась вода Белого, неторопливо разваливалась на части. Окаменевшие ледяные глыбы рушились вниз, высыпались на берег, на их матовых, изломанных поверхностях заиграли первые капли...
— Ща как накроет! Двигаем!
За следующие полчаса мы одолели не больше трехсот метров. Катины волшебные способности по строительству автобанов не действовали в старом добром материальном мире. Ребята тащили кресло, передавали девочку с рук на руки. Дед тоже ковылял не ахти, несколько раз срывался с мокрых поваленных стволов. Я разбила в кровь костяшки пальцев и колени. Вдобавок ко всему сволочной Симулятор уволок и сожрал не только траву, но и верхний слой почвы; падать и даже просто идти было больно, несмотря...
Ой, мамочки, сказать страшно. Несмотря на когти и длинные пальцы, которые не на шутку разболелись.
Видимо, выключилась та сила, что делала их длинными и сильными.
Кое-где стояли обломанные пни, стояли на корнях, прямо у нас над головами, потому что двухметровый слой почвы вымело. Я проходила под корнями, как внутри детских беседок, и думала, а что же тогда внизу, под землей...
Оказалось, Зиновий тоже думал, и Дед думал. Известно, у кого мысли сходятся. Зинка сказал, что зря мы уходим, потому что дожди все сгладят, что надо не уходить, а наоборот, искать вход в пещеру...
— Щас тыкву раскрою, — дружелюбно пообещал ему Жан. — Тебе охота, вот и торчи тут...
Зиновий, впрочем, Жана не испугался, поскакал к Лексею Александрычу, излагать новую теорию про подземный космодром...
Белкин покрутил пальцем у виска: мол, Зинка крейзанулся окончательно. А мне, честно говоря, было наплевать, сколько там космодромов, я думала, как же показаться людям с такой спиной и с такой рожей.
Смешно, ведь час назад я вообще не была уверена, что выживем.
Пока лезли сквозь бревна, я кое-как себя ощупала. Кажется, спина превратилась в сплошной панцирь, но на бока и на живот не перекинулось. Говорить было тяжело, рот сполз вниз. Мне казалось, что шире стало расстояние от носа до верхней губы. А может быть, только с перепугу так казалось.
Но совершенно точно, я видела краешки собственных ушей. Вот вам и пословица, придется теперь новые пословицы сочинять...
Честно, я видела уши, видела все, что творится за спиной, только рыжие патлы грязные мешали. Мы все стали, как зайцы, которые видят позади. Если бы не мужики, если бы одна себя в зеркало увидала — точно упала бы и билась о землю, или вены бы порезала. В зеркале я не нуждалась, чтобы на новую Эличку посмотреть, мне достаточно было взглянуть на Зиновия впереди.
Но Эличка не орала и в истерику не впадала.
Потому что кифоз пропал, и нога совсем выровнялась. И видела я не хуже олимпийского чемпиона по стрельбе. Красавица, да и только...
Теперь все это пройдет, пройдет, пройдет...
Бред полнейший, надо было радоваться, кататься надо было от счастья, что вернем себе человечий облик, а меня почему-то это не радовало. Уродку не может радовать возвращение тыквы и крыс в ливреях...
Вдруг стало тихо, совсем тихо, как бывает перед грозой.
— Чтоб я сдох... — прохрипел Жан, указывая пальцем назад.
«Этажерочное» озеро закряхтело и осыпалось разом, выплюнув навстречу тучам миллиарды каменных брызг. Поднялось цунами высотой с трехэтажный дом. Однако к тому времени, когда посадочные площадки окончательно рухнули, мы очутились на относительно безопасном расстоянии.
Скажу сразу — озеро все равно плеснуло и залило нас почти по пояс, но к тому времени нам стало наплевать.
В смысле — наплевать на воду. Мы на ходу выжимали рубашки и майки.
Потом бурелом измельчал, а Муслим опять нашел дорогу. Точнее, щебенку нашел, которая под дорогой раньше была.
— Стойте, — проснулся Николай. — Так нельзя идти, в таком виде, давайте вернемся в поселок...
— Он прав. Если там менты или военные, нас примут за чертей, пристрелят еще...
— Лучше попробуем в Каннельярви...
— Нет, мы туда не пойдем, — перебил Дед, и парни осеклись. — В поселке делать нечего, вы это знаете...
— Нет больше поселка, — поддакнул Зинка.
— Мы пойдем в Поляны, там поищем еду и лекарства. — В голосе Деда снова зазвенели стальные струны.
Когда он так говорил, никто не смел ослушаться. Жан Сергеевич надул было щеки, но Муслим и Зинка уже стояли рядом со своим вожаком.
— Но... Алексей Александрович, мы же победили, все кончилось... — сделал последнюю попытку Белкин.
Белкин еще не закончил фразу, а я уже слышала мысленный ответ Деда.
— Нас никто не тронет, и вы это прекрасно знаете. Нас никто не тронет, если мы будем держаться вшестером, вместе! Гораздо важнее другое... — Дед полез за пазуху, развернул тряпку и показал нам всем.
Она походила на полузвезду синевато-стального цвета. Матрица стимулятора, исчадие космического ада, источник земных кошмаров.
— Вы не хотите... выкинуть? — икнул Коля. Он даже руки спрятал за спину, как будто от случайного прикосновения к матрице мог заразиться оспой.
Мне тоже совсем не улыбалось ее близость. Полузвезда источала слабое сияние, невидимое в привычном человеку световом спектре. Она излучала сразу в нескольких диапазонах, одновременно вела прием и передачу.
Передачу и прием...
— Ты поняла, Эля? — шепотом спросил Дед.
— Нет, — простонала я. — Не может быть...
— Мы же ее выключили, — вторил Муслим. Он тоже чувствовал волны.
Мы все их слышали, как и те, другие волны, самые обычные, прорвавшиеся из-за плотного колпака. Мы слышали, как в панике переговариваются военные, пожарные и части МЧС, как сотни радиоголосов на все лады описывают вскрывшийся силовой пузырь, уже захвативший, оказывается, половину Карелии и Ленинградской области. Пузырь вскрылся, снаружи это сопровождалось ураганом, колоссальным выбросом энергии и бешеной магнитной бурей.
— Ее невозможно выключить, — покачал головой Дед. — Ее не выключит никто.
Он мог бы этого не говорить. Мы уже убедились, мы слышали ее нутро. Это невозможно описать человеку, не побывавшему внутри Симулятора. Матрица представляла собой законченное совершенство, торжество технологии, абсолютно защищенную, автономную систему. Она в любой момент могла включиться в работу, повинуясь сигналу, и снова превратить планету в полигон для космических солдатиков.
— А что, если в печку бросить? — предположила Катя.
Мы мгновенно просчитали варианты такого исхода. Только после того, как мы закончили анализ, до меня дошло, что считали молча, но все вместе, вшестером.
Мы стали командой.
— Нельзя выбрасывать! — синхронно ответили мы. Я волновалась, что мы не сумеем Катерине донести идею, что ей окажется не под силу физика, но девочка восприняла новость спокойно. Она двумя руками выжимала мокрые волосы и вдумчиво вглядывалась в сиреневую чушку на ладони Деда.
— Так она базарит со спутником? — озвучил наши мысли Жан.
— Именно.
— И если мы эту сволочь кинем в костер, она успеет передать сигнал? — спросила я. — Она подаст сигнал, что на Симулятор напали?
— Она наверняка давно подала сигнал о сбое системы и вызвала... гм... ремонтную бригаду, — вздохнул Дед. — Она доложила, что планету не удалось превратить в плацдарм для отработки десантных операций. Тут возникает некоторая тонкость... — Дед замялся, но мы уже прочли его мысленное послание.
Рабочая головка симулятора и матричный отсек были слабо защищены. Чрезвычайно слабо, коли нам удалось туда проникнуть. Симулятор нарочно был сконструирован так, чтобы его могли отключить десантники после выполнения задания или переключить в другой режим. Скажем, превратить нашу Землю в морозную пустыню или в изрытый ходами муравейник. Стало быть, конструкторы не предполагали в месте приземления Симулятора наличия разумных землян.
— Может быть, они ошиблись? — робко вставила Катерина. — Может быть, они промахнулись мимо Марса и случайно шмякнулись на Землю?
— Тогда уж мимо Венеры, на Марсе холодновато, — поправил Дед. — Не будем себя обманывать, мои юные друзья. Как вы думаете, детки? Техника, способная за месяц превратить планету в полигон для высадки и учебы десантных подразделений... И эта техника не способна определить, есть ли разумная жизнь на планете?
— Твою мать... — Дальше Жан Сергеевич выразился длинно и нелитературно.
— Прекратите ругаться при детях! — пробурчал Белкин. Кажется, у него вошло в привычку наставлять Жана на путь истинный. Что любопытно, Жан не злился. После того как мы начали общаться через антенну, мы стали как-то ближе. Я вспомнила, как Дед шутил про большую мину. Он говорил, что нужно на ней подорваться всей страной, чтобы примирить людей между собой. Вот так рецептик!
И мы поплелись по раскисшему песку, по камням.
— Алексей! — шлепая по лужам, нас догнал доктор. — Ребята, у меня такое чувство, что спина очищается! Корка шелушится, сходит слоями...
— Так и есть, программа интенсивно сворачивается, — кивнул Дед. — Я долго думал... Попытаемся себе представить картину... Некая космическая разведка обнаруживает в дебрях галактик планетку, достаточно недружелюбную, с богатым животным миром, кхе... Допустим, существуют правила освоения новых территорий, своеобразный технический кодекс. Кодекс требует создания учебного Симулятора перед массовой высадкой, в целях сокращения потерь живой силы... На планету опускаются зонды, суммируют информацию, но совершенно незачем подвергать солдат лишнему риску. Надо всего лишь запустить Симулятор в другом месте и отработать тактику десантирования. Учебный материал должен быть вполне безопасен для десантников, правильно? Мы уже убедились, что для консервации процесса достаточно мысленного интерфейса и человеческих мозгов... Что касается физических изменений, то тут гораздо интереснее. Вполне вероятно, что десантники вообще не используют скафандры в нашем, земном понимании... Их биотехнологии позволяют мимикрировать, полностью адаптируют организм к чуждой среде...
— То есть... Все эти уродливые проявления... — Доктор с отвращением разглядывал свои руки. — Это скафандр? Эта долбаная машинка приняла нас за своих и принялась перекраивать на свой лад! Вот сволочь!
— Ой, какие мы эмоциональные, — поддразнил Жан. — Техника-то в чем виновата? Тут возникает вопрос поважнее. Раз их техника приняла нас за своих, значит... — Он выразительно ткнул в небо пальцем.
— Значит, мы очень похожи, — закончил Зинка.
— Зашибись, — сплюнул Жан Сергеевич. — Только это ни хрена не объясняет, какого черта им понадобилось у нас?
— Неизвестно, — развел руками Дед. — Но есть предположение. Вам оно вряд ли понравится.
На пути возникла очередная баррикада из перекрученных лиственных деревьев. Муслим вгрызался в баррикаду с топором, Зинка откидывал в сторону сучья.
— Валяйте, — согласился Жан. — Теперь уже все равно. Мы же победили? Или что?..
— Мы не победили, поскольку ни с кем не сражались, — засопел Дед. — А предположение следующее. Планеты, подходящие для отработки первого этапа колонизации, подбирают автоматы. Планеты, подходящие по размеру, гравитационной составляющей, атмосферному составу. Затем туда внедряется Симулятор с нужными параметрами...
Зинка ахнул, Жан матернулся.
— То есть автомат не мог ошибиться и перепутать Венеру с Землей?
— Не уверен, что оборудование подобного уровня часто барахлит, — усмехнулся Дед. Его рыжие космы прямо на глазах прорастали сединой.
— Стойте, стойте! — закудахтал Белкин, протирая очки. — Но в таком случае наш гениальный Симулятор должен был давно передать сигнал, что планета заселена разумными существами, что военные маневры здесь неуместны...
— Это вам так кажется, доктор! — Дед резко остановился и взял Белкина за плечо. — А если для них все уместно? Если для них любые разумные, по меткому выражению Жана Сергеевича, — шлак?
— Мы — шлак?
— Да. Мусор.
— Это вот... — Жан почесал смешной ежик на макушке. — Стало быть, кабздец? Они смогут закосить под нас, обойтись без скафандров?
— Полагаю, да, могут закосить. Именно поэтому нам так ценна матрица, или головка, как вам удобнее, — Дед похлопал по карману. — На всей планете, скорее всего, не отреагирует ни один телескоп. Только мы сумеем засечь момент...
— Какой момент? — Николай Зинчук соображал туговато. Лично я уже догадалась, и доктор тоже.
Дед опустился на колени, зачерпнул воды из лужи и вылил себе на голову. Потом засмеялся, ловя бородой солнечный зайчик.
— Момент, когда начнется высадка десанта. Мы опознаем, я почти уверен, что мы сумеем вычислить их.
— И что мы будем делать, когда опознаем?
— Полагаю, их не будет слишком много, — задумчиво отозвался Алексей Лександрыч. — Разведка, ремонтники. Во всяком случае, отрабатывать полномасштабную высадку им негде. Симулятор загнулся. Если они не телепаты, то пригонят пару экспертов для выяснения причин...
— Прикончим их, — сплюнул Муслим. — Вычислим гадов да и прикончим, чтобы остальным неповадно было!
— Ты издеваешься, Дед? Ты шо, думаешь с ними побазарить, чтоб они по-хорошему свалили? — Жан покрутил пальцем у виска.
Белкин похлопал по стволу ружья:
— Ручаюсь, они не будут ожидать нападения, в этом наша сила. Внезапность, ага.
— Доктор, вы так шутите? — нахмурился Зиновий.
— Хотел бы пошутить, но...
— Эй, эй, погодите, — очнулся Белкин. — Мы так не договаривались. Я отказываюсь стрелять в кого бы то ни было. Вы что, очумели?
— Возможно, стрелять ни в кого не придется, — сказала я. — Возможно, никто и не прилетит?
— Не исключено, — признался Дед. — Задача в том, чтобы им расхотелось устраивать на другой планете Симулятор земной обстановки.
— То есть вы против того, чтобы взять парочку осьминогов в плен и пытать их гороховой кашей?
Мы вышли на твердый грунт. Топтались на развилке перед шоссе, ни туда, ни сюда. Дождь поливал, как из ведра. Студеный ветер, совсем не летний, налетал коротким, резким шквалом, словно раздавал пощечины. Со всех сторон, куда ни кинешь взгляд, валялись стволы сосен, торчали обломки пней.
— Тогда на кой черт нам идти в ментовку за автоматами? Чтобы ОМОН всех перестрелял? — недоумевал Муслим.
— Поймите же, это важно, — не сдержалась я, заметив, что дагестанец на грани нервного срыва. — Конечно, если они нападут, никто их не сможет остановить. Все наши пушки и ракеты слабее. Но если мы сразу дадим понять, что видим их, несмотря на скафандры...
— Тогда они поймут, что без боя никто не сдастся... — подхватил Зиновий.
— Я этим козлам внятно доведу, чтобы рыло к нам не совали... — процедил Жан.
— Только нам надо спрятаться от милиции...
— Что?
— Как?!
Мужики смешно заозирались, не понимая, кто это сказал. А это сказала Катя.
Девочка первая заметила вертолет.
— Надо спрятаться, потому что нам никто не поверит... — повторила девочка.
— Ребенок дело говорит...
— Только куда прятаться?
— Пока глаза в кучку не соберутся, сидим ровно, понял?
И мы всей толпой метнулись под ближайший пень.
— А мне-то чего с вами торчать? — отодвинулся Коля Зинчук. — У меня-то с рожей вроде в порядке...
— Урою, — пообещал Жан. — Продать хочешь, мелкий?
— Мы найдем в Полянах патроны, воду, консервы, спрячемся в лесу и будем ждать, — сказала я. — Мы сходим в поселок, вдруг там кто-то живой. Пока скафандр не развалится, пока не вернемся к норме, будем ждать. Неделю или две. А кто хочет убежать сейчас — проваливайте. А мы включим телевизор и поглядим, как вас посадят в клетку. И надпись будет: «В Новых Полянах пойман снежный человек, давно воровавший у сельчан капусту и крыжовник...»
— Браво, Эля! — захлопала в ладоши Катерина. Николай скорчил кислую рожу, но никуда не ушел.
— Они прочешут лес с вертолетов, чтобы наверняка, — мрачно заявил Белкин. — Они не знают, что здесь искать, и на всякий случай будут стрелять во все. Я в трех армиях послужить успел, их повадки знаю. С перепугу, потому что. Пристрелят нас, им так удобнее.
Пятнистый вертолет пролетел низко. В открытой дверце торчал ствол пулемета. Я знала, что нас оттуда не заметили.
— Не надо нам туда... — заморгала Катя. — Дядя Кирилл, милый, я боюсь...
— Я тебя не отдам, — пообещал доктор.
— А если нас увидят люди?.. — настаивала Катя. — Ну, обыкновенные? Они не нападут на нас?
Ей никто не ответил. Мы скучились под мокрыми корнями в яме, нахохленные, мокрые, сами похожие на стадо заблудившихся испуганных пришельцев. Вертолет кружил поблизости.
Дед вынул из кармана штанов черный пистолет, вытряс из ствола воду.
— Катенька, у тебя не найдется сухой тряпки?
Катя вытащила из вороха, наваленного на нее Белкиным, рулон кухонных полотенец. Вертолет показался снова, теперь он летел назад параллельным курсом.
Жан вздохнул и присел рядом с Дедом, заглянул в ствол своего карабина.
— Ну, что ж, у солдата свободная минута — хватайся за ершик...
— А реалисты чистят оружие, — засмеялся Зинка.
— А мы не реалисты, — хитро подмигнул Белкин и преломил ствол своего ружья. — Мы самые что ни на есть оптимисты. Катерина, что скажешь?
Катя вытерла слезки и засмеялась:
— Вы все боитесь, но нарочно смеетесь...
Тут не выдержали и расхохотались все, даже Коля Зинчук выдавил улыбку.
— Как же мы будем... с людьми? — озвучил общий страх Муслим.
— С людьми вообще непросто, — сказал Дед. — Но мы попробуем выжить.

Конец первой книги